Подлинная история Зорро, глава 30

Что-то увлеклись мы Лысогорском, а в Испанскую Калифорнию и не заглядываем! А меж тем, мы оставили нашего героя вот здесь биться лбом о стену…
Сержанту Гарсиа не раз говорили, что он мог бы многого достичь, если бы не был столь доверчив. Сам себя сержант полагал очень хитрым и умным, о чём охотно всем рассказывал. Арест дона Эмилио воскресил одну из надежд сержанта: поймать Зорро и разбогатеть.

Этой мыслью он необдуманно поделился с двумя солдатами, прибывшими вместе с новым комендантом и составлявшими его личную гвардию, если можно так выразиться. Во всяком случае, ни с кем в казарме эти двое особенно не общались и держались подчёркнуто в стороне. Капрал Рейес склонен был приписывать это природной стеснительности Филиппе и Хулио (так их звали), но сержант высмеял его, сказав, что стеснительный солдат — это всё равно что набожный чёрт. Просто Хулио и Филиппе слишком высокого о себе мнения, раз состоят при коменданте, вот и всё, считал сержант. Он не прочь был доказать им, что тоже кое-чего стоит, и потому заявил, что скоро разбогатеет, так как знает верное средство. Филиппе и Хулио насторожились и потребовали пояснений, а получив их, чуть не упали со стульев (дело происходило в таверне) от хохота.
— Поймать Зорро! — заливался Хулио, кивая головой в сторону плаката о награде за Зорро.
— Получить две тысячи песо! — вторил ему Филиппе, — Почему бы сразу не оседлать ветер?
— Напрасно смеётесь, — обиженно возразил сержант, — я поймаю Зорро прямо сегодня ночью! Ведь дон Эмилио будет ночевать там, под навесом возле водяного колеса, и Зорро конечно явится его освобождать — он всегда так делает! И вот тут-то я его и поймаю!
Солдаты переглянулись. Идея сержанта уже не казалась им такой смешной и бредовой. Да пожалуй недурно было бы и самим получить награду — по тысяче песо на брата, очень неплохо, сеньоры. Они перемигнулись и решили вывести сержанта из игры. Для начала заказали ещё две бутылки вина. Потом ещё две. Потом деньги кончились, вино тоже кончалось, а сержант и не думал пьянеть — они ещё не знали, что его напоить сложно. Тут Филиппе сделал Хулио знак отвлечь сержанта, и пока тот произносил длинный и путаный тост, подсыпал что-то в кружку, из которой сержант пил. И вот закончилось вино, и солдаты поднялись из-за стола, и вдруг сержант покраснел, схватился за живот, согнулся и побежал к задней двери.
— Чего это он? — удивился Хулио.
— Слабительное, — пояснил Филиппе, — купил по просьбе коменданта, да он не спросил, и я не отдал, вдруг пригодится, думаю. И вот пригодилось.
Сержант оказался выведен из строя надолго. На землю плавно стекли синие сумерки, перешедшие в бархатную звёздную ночь, а он всё ещё не мог покинуть задний двор таверны, на всякий случай отлёживаясь в лошадином стойле поблизости от отхожего места. Хулио и Филиппе с наступлением темноты явились к водяному вороту и предложили караульным сменить их на пару часиков. Новый комендант не настаивал на такой жёсткой дисциплине, как капитан Монастарио или тот же сержант Гарсиа, а потому солдаты несколько разбаловались. Караульные с радостью уступили пост доброхотным помощникам и отправились спать, а Хулио и Филиппе приготовились ловить Зорро. Ждать им пришлось долго. Звёзды сначала разгорелись холодным огнём, а затем медленно потускнели в сиянии луны, сторож на городской площади мерно выкликал час за часом, дон Эмилио под своим навесом постанывал во сне, и солдатам тоже нестерпимо хотелось спать. А Зорро всё не появлялся. Филиппе шёпотом ругал сержанта и его дурацкие затеи, Хулио согласно посвистывал носом. Наконец, луна скатилась за крыши, предрассветный ветер принёс ароматы трав из-за городской стены, и Филиппе решил, что пора прекращать это бесполезное сидение. И только он собрался объявить об этом Хулио, как напарник толкнул его в бок. Дона Эмилио не было под навесом! Солдаты вскочили. Узника не было нигде, хотя цепь, которой он был прикован, имела весьма ограниченную длину. Цепь была на месте. Хулио как-то очень живо представил, как их с Филиппе приковывают этой цепью на место сбежавшего дона, и в этот момент увидел, что на стене возле навеса какие-то царапины. Подойдя поближе, незадачливые охотники убедились в том, что царапины образуют букву «Z».

Дон Эмилио и Эухения в тот же день уехали в Монтерей, как сказала Диего Розалита. Дон Эмилио рассказал, что в самый глухой ночной час был разбужен осторожным позвякиванием своей цепи, и открыв глаза увидел чёрную фигуру. Он слышал, конечно же, о Зорро, но как-то не очень в него верил, полагая выдумкой пастухов и пеонов, персонификацией счастливых случайностей (он так и сказал), и уж совершенно не ожидал, что это реально существующий человек. А может, и не совсем человек — дон Эмилио припомнил и бесшумную походку, и вороного коня, на котором ни единое колечко не звякнуло, хотя обычно в ночной тишине осёдланную лошадь выдаёт именно позвякивание сбруи. Словом, таинственный незнакомец. Эухения тоже его видела, хоть и мельком, но описала Розалите так восторженно, что подруге немедленно захотелось найти черты сходства у кого-нибудь из знакомых. Утром она едва дождалась приличного времени для визита и отправилась на гасиенду де ла Вега, чтобы рассказать Диего потрясающую новость, да заодно намекнуть, как было бы замечательно, если бы он хоть капельку постарался быть похожим на этого Зорро. Диего стараться не хотел. Он был рассеян и сказал, что плохо спал — якобы от беспокойства за дона Эмилио. «Призрака» он легко объяснил индейской упряжью с узелками вместо металлических креплений, мягкими сапогами и войлочными накладками на конские копыта — сам будто бы видел такие у индейцев (и даже приобрёл «для коллекции», но распространяться об этом не стал). А Розалита почему-то обиделась. Она сказала, что Диего совершенно не романтик, и что если он такой умный, то почему тогда сам не воспользовался всеми атрибутами «призрака» чтобы освободить дона Эмилио. Диего не нашёл, что возразить и перевёл разговор на другую тему, предложив почитать Розалите стихи, но она сказала, что ей уже пора, у неё много дел, и уехала.
— Знаешь, мне кажется, что я имею счастье наблюдать ещё одну жертву обаяния таинственного Зорро, — сказал он отцу, когда гостья ушла, и Бернардо, закрывавшему дверь, послышалось в голосе хозяина что-то вроде обиды.
После завтрака Диего позвал Бернардо в город — интересно было послушать, что там говорят о чудесном спасении дона Эмилио. В пуэбло царило какое-то нездоровое оживление. На площади перед таверной собралась толпа пастухов и крестьян, но не гомонящая, а какая-то подозрительно молчаливая.
— Что происходит? — поинтересовался Диего у знакомого пастуха.
— Зорро поймали, дон Диего, — хмуро ответил тот.
— Не может быть! — поразился Диего, но пастух подтвердил, что ещё как может, и он сам лично видел, что Зорро провезли в клетке по главной улице не далее, как час назад.
Заинтригованный Диего отправился в гарнизон за подробностями. Поимка Зорро вызывала у него некоторые сомнения. Ворота гарнизона были заперты, но Диего пропустили, и он увидел, что посреди двора в самом деле стоит клетка на телеге, а в клетке расположился — странно вальяжно для узника — человек в чёрном костюме и маске. Сержант Гарсиа охотно пояснил, что да, это тот самый Зорро, Проклятие Капистрано, что он ночью помог бежать дону Эмилио Герро (при этих словах сержант довольно заулыбался, словно был соучастником побега), но сам попался бдительным солдатам короля. В полдень с него снимут маску, а вечером повесят негодяя на главной площади. Диего нахмурился. Он не очень понимал, кто и зачем сидит в клетке, но ему совершенно не хотелось, чтобы кого-то повесили. Он многозначительно взглянул на Бернардо, и тот украдкой начертил в воздухе букву «Z». Чёрный костюм уже давно сделался постоянной принадлежностью одной из седельных сумок. Сержанту Диего сказал, что снимет комнату в гостинице, чтобы иметь возможность присутствовать при таком историческом событии, как разоблачение Зорро. Сержант только вздохнул. Для него-то в этой истории всё было ясно, но он был связан приказом молчать.
К полудню оживление в городке стало не просто нездоровым: оно явно намекало на назревающий бунт. На площадь согнали несколько длинных телег с соломой — то ли для удобства стрелков, то ли для помехи всадникам. Пастухи и пеоны с подчёркнуто независимым видом слонялись около гарнизонных ворот, передавая из рук в руки совершенно несезонные сельскохозяйственные орудия, всё больше косы, мачете и цепы, хотя время уборки зерна ещё не настало. Чем дольше Диего на это смотрел, тем меньше ему это нравилось.
— Они собираются попытаться отбить своего героя у солдат, — пояснил он действия крестьян вернувшемуся Бернардо, — солдаты начнут стрелять, кто-нибудь непременно пострадает. Одного не пойму: зачем это нужно коменданту? Или он так глуп, что ничего не замечает?
Бернардо предложил ещё один вариант, и Диего согласился:
— Да, или это ловушка для Зорро, а в клетке сидит кто-то из солдат. Что ж, думаю, Зорро их не разочарует! Ты тоже на всякий случай переоденься, мало ли, что. Торнадо привёл? Отлично!
Бернардо как раз и отлучался затем, чтобы отогнать на гасиенду двуколку, а взамен пригнать Торнадо. Сейчас осёдланный конь стоял в дальнем гостиничном стойле — там в принципе и обитала вороная лошадь, но она в данный момент находилась за городской стеной, куда её вывел Бернардо. Лошадка была пожилая и смирная, обычно на ней возили гостиничное бельё к реке, но стирка затевалась не слишком часто. Вряд ли хозяин гостиницы или конюх пойдут именно сейчас выяснять, та ли самая чёрная морда высовывается из денника.
В полдень клетку с «Зорро» вывезли на площадь, и толпа тотчас ринулась на помощь узнику. Но добежать до клетки (и взятых наизготовку мушкетов гарнизона) люди не успели. На площадь ворвался чёрный всадник.
— Назад! — крикнул он, — Это ловушка, в клетке переодетый солдат!
Толпа на миг замерла, со стороны гарнизона очень отчётливо послышалась брань, а всадник подлетел к клетке, просунул руку между прутьями и сдёрнул маску с «узника».
— Да это же Хулио! — опознал кто-то одного из комендантских пажей, — И правда ловушка, бежим!
Через пять минут на площади остались только Хулио в клетке, Зорро да высыпавшие из крепости солдаты, кинувшиеся в погоню за неуловимым чёрным всадником. Гнались как-то лениво, словно для вида. Зорро это насторожило, но поздно: оказывается, его гнали к засаде. Свистнуло лассо, и Зорро захлестнула верёвочная петля. Повезло, что затянулась не на шее, а соскользнула ниже. Но из седла его всё же выдернуло, проволокло по земле вслед за верховым комендантом, которому и принадлежала честь удачного броска, но затем улица сделала поворот, лошадь коменданта сбавила скорость, и Зорро удалось подняться на ноги. За поворотом был колодец, о который Зорро, уперевшись ногами, и затормозил коменданта, в свою очередь выдернув того из седла, потому что он привязал конец лассо к поясу, опасаясь упустить его из рук. Освободиться от ослабшей петли было секундным делом. Пока комендант тряс головой в уличной пыли, Зорро вскочил на стену ближайшего патио, оттуда — на крышу, и вскоре пропал из виду. И тут на параллельной улице загомонили, и взору коменданта предстало зрелище, немало его порадовавшее: сержант Гарсиа вёл в поводу великолепного вороного жеребца.
— Я поймал коня Зорро!

Торнадо кружил по загону из тюков соломы, наспех сооружённому посреди рыночной площади. К загону то и дело подходили зеваки, одобрительно цокали языками, качали головами и гадали, кому же в итоге достанется прекрасный скакун. Торнадо был выставлен на торги, аукцион должен был начаться в полдень. Комендант рассчитывал, что Зорро явится за конём или сам в своём дневном обличии, или пришлёт кого-то из сообщников. В любом случае, покупателя коня можно будет арестовать. Диего стоял в дверях гостиницы и с порога смотрел, как конь раз за разом пытается найти выход из замкнутого пространства. Его всегда приводило в недоумение, почему осёдланная лошадь со всадником на спине легко берёт барьер, а та же самая лошадь без седла и мешающего человека не может выскочить из загона. Ближе он не подходил, боялся, как бы Торнадо случайно не выдал его — коню ведь не объяснишь необходимость притворяться.
— Отличный конь, а, дон Диего? — комендант заметил его интерес, — Как раз для такого кабальеро, как вы! И цена сходная.
— Вы прямо как заправский лошадиный барышник, капитан Ортуньо, — усмехнулся Диего, — но для меня этот конь чересчур горяч. Да и его законного владельца, я, верите ли, немного опасаюсь — говорят, он отлично фехтует. И вообще, столь мирному человеку, как я, больше подходит коляска, нежели седло. В седле неудобно читать.
Комендант только разочарованно пожал плечами. Не то чтобы он подозревал Диего, но полагал вполне вероятным, что юноша может симпатизировать Зорро и даже быть его помощником. Капитан надеялся, что Диего купит коня, а уж выбить из него признание в знакомстве с Зорро будет проще простого. Но Диего надежд не оправдал. Начались торги. Распорядителем выступал сержант Гарсиа, расхваливавший коня так долго и с таким умилением, словно это был его родной сын. Первоначальная ставка была в сто песо. Желающих не нашлось. Может быть, многим Торнадо казался слишком горячим, а вероятнее, останавливало то же соображение, что высказал коменданту Диего — перспектива объяснения с законным владельцем в чёрном плаще. Наконец, капрал Рейес поднял ставку до ста одного песо. Потом до ста двух песо. Сержант сперва одобрял его, потом рассерженно шипел, а на ста десяти песо объявил, что конь продан за столько, за сколько продан. Потому что на покупку коня капралу было выдано всего сто пятьдесят песо, и сержант надеялся из остатков заплатить долг трактирщику и обмыть покупку. А денег ему одолжил дон Диего — по-дружески. И беззвучно смеялся за спиной у коменданта, в ярости требующего у капрала объяснить, зачем он купил коня.
— Это для меня, сеньор комендант, — пояснил сержант Гарсиа, — сам я как распорядитель торгов не могу ничего купить, а этот конь мне так нравится! И он меня почти полюбил: сегодня я угостил его морковкой, и он даже не сразу попытался меня укусить!
Комендант только плюнул со злости и велел оставить коня в покое.

С наступлением темноты Торнадо стал беспокоиться. Он то и дело всхрапывал, нюхая воздух, а однажды призывно заржал. Ветер донёс до него знакомые запахи, днём заглушаемые площадной суетой и пылью. К тому же беднягу не кормили целый день, и воды не давали, а он не привык к такому обращению. Бернардо и Диего тоже ужасно переживали из-за этого. Наконец под покровом темноты Бернардо прокрался к загону с ведром воды и пучком морковки — мелочь, но Диего рассчитывал выкрасть коня, как только всё окончательно затихнет. Конь ткнулся мордой в ведро и выхлебал воду во мгновение ока, а потом толкнул Бернардо носом, прося ещё. Бернардо протянул морковку, и умилялся хрупанью, пока сзади не раздался окрик:
— А ты что тут делаешь?!
Это оказался Филиппе, которому пришла в голову мысль покараулить возле загона, не придёт ли Зорро за своим конём. Бернардо попытался жестами объяснить, что он глухонемой, что просто кормит лошадку морковкой, но Филиппе ничего не понимал. Он решил, что коротышка насмехается, и взялся за хлыст. Бернардо едва успел закрыться рукой, не то рисковал стать ещё и одноглазым. Филиппе перекрыл ему путь к бегству в гостиницу, и оставалось только одно: изо всех сил пихнув внутрь загона один из нижних тюков соломы, Бернардо вкатился почти под копыта взбудораженному свистом хлыста коню. Филиппе последовал за ним, полагая, что с помощью хлыста великолепно справится и с коротышкой, и с лошадью. Очередной свистящий замах сбил факел с шеста у гостиницы, вспыхнула солома. И вот тут Филиппе понял, что был слишком самонадеян. Люди и животные, которых никогда не били, реагируют на боль двумя способами: одни пугаются и подчиняются тому, кто бьёт, другие же впадают в слепую ярость, и тогда берегись. Торнадо принадлежал к второй категории. Когда его бок ожгло хлыстом, он взвился на дыбы, безошибочно определив, кто из двуногих причиняет боль. К тому же Бернардо он хорошо знал и не собирался давать в обиду. Филиппе замахнулся хлыстом ещё раз, но молотящие воздух передние копыта Торнадо не дали завершить замах. На зарево и треск пламени сбегался народ. От колодца передавали вёдра — никому не хотелось, чтобы вспыхнули соломенные крыши домов. Бернардо выскользнул из пылающего загона и схватил у кого-то из рук ведро. В воздухе плавали хлопья гари, с треском летели искры, шипели облака пара, когда пламя соприкасалось с водой. Ошалевший конь метался в огненном кольце, и у Бернардо текли по щекам слёзы: ему казалось, что для Торнадо всё кончено. И тут откуда-то сверху, как будто с неба (на самом деле с балкона гостиницы) на спину Торнадо спрыгнула чёрная тень. Конь поднялся на дыбы, сделал ещё круг по загону, сиганул через горящие тюки и пропал в темноте. Никто его не преследовал, не до того было: кто-то разглядел лежащего под пылающей оградой Филиппе.
С хозяином Бернардо встретился только утром, когда Диего вернулся в гостиницу — приехал в двуколке, предположив, что Бернардо будет не в восторге от перспективы проделать путь до гасиенды верхом. Бернардо был чумаз, на щеке пузырился ожог, глаза были красны от дыма и недосыпа, но лицо довольное.
— Всё в порядке, — успокоил его Диего, — Торнадо уже дома, он не пострадал, только шерсть кое-где опалена, совсем чуть-чуть. Фантом его обнюхал очень неодобрительно, и, по-моему, обругал.
Бернардо улыбнулся. Всю дорогу до дома он проспал.
Продолжение следует!

Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории