"Хрупкая жизнь", глава 20

Доброго времени всем жителям и гостям волшебной страны Бэйбики!

Пока кукольные топики у меня не пишутся, продолжаю делиться с вами другим своим творчеством — историей родом из Англии XX века, на которую меня вдохновила моя BJD кукла Файлин.







Предыдущая глава и содержание с активными ссылками тут

Как всегда, буду очень благодарна за ваши комментарии! Если найдёте ошибки какого-либо рода, буду только рада с вашей помощью их исправить. Ну и конечно, мне очень важно ваше читательское мнение и взгляд со стороны.

Приятного прочтения!
_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

ГЛАВА 20

Много ли на свете детей, которые не любят свой день рождения? Не отсчитывают дни, оставшиеся до заветной даты, не томятся предвкушением, не ожидают в радостном волнении этот счастливый праздник подарков, вкусных угощений и веселья в компании друзей и родных… Именно таким ребёнком была Эмилия Алиссия Уэйнрайт. С каждым годом она всё сильнее хандрила, по мере того как неумолимо приближался последний день сентября — день, когда она появилась на свет.

Праздник этот не был желанным и долгожданным для Эмили по некоторым серьёзным причинам неизменного характера. Эмили про себя называла их «непраздничными явлениями». Основным и самым тяжёлым таким явлением была сухая безэмоциональная замкнутость её матери, особенно ярко проявляющаяся именно в эти дни.

Каждый новый день рождения Эмили начинался ровно так же, как и предыдущий: рано утром мать заходила в её комнату, сдержанно целовала девочку в лоб и грустным, почти трагическим голосом произносила одну и ту же фразу: «Ну, вот ты и прожила ещё один год...» После чего клала на её колени очередную небольшую коробочку, перевязанную кружевами, и удалялась в свою мастерскую. После такого мрачного поздравления Эмили не хотелось открывать мамин подарок, и она плакала, не в силах сдержать обиды. Кроме того, она уже знала, что её ожидает: коробочки от мамы всегда содержали какое-то старое украшение из маминого туалета: брошь, подвеску или серьги, которые она сама носила в детстве. Все эти украшения были красивыми, но бесполезными, так как Эмили не любила наряжаться, и у неё было не так много поводов для этого. Она была бы рада, если бы мама не пыталась подменять украшениями своё присутствие, пусть бы она и вовсе не приносила никаких подарков, но зато хоть немного побыла рядом, особенно в такой важный день.

Внутри у Эмили столько всего кипело, переливалось, металось и звенело тонкими струнами, столько было вопросов, невысказанных чувств, нерассказанных снов… Кому, как не родной матери доверить свою душу? Но Энн-Мари никогда не задерживалась в комнате дочери для бесед по душам, чем вызывала у девочки сильнейшее ощущение несправедливого к ней отношения. Самым лучшим подарком для Эмили стала бы мамина любовь: хотя бы один-единственный вопрос с проявлением заботы, одно-единственное утро, когда они могли бы вдвоём поваляться в постели, делясь друг с другом секретами… Отчуждение матери разрывало сердце Эмили на части, и она не знала, как им двоим найти общий язык.

Миссис Моррис обычно бывала вторым человеком, который входил в комнату Эмили в день её рождения. Няня распахивала шторы, желала своей подопечной счастливого дня рождения, оставляла на столике у кровати завтрак, и вручала ей праздничную одежду, которую уже успела сама выбрать к празднику. Затем она сообщала Эмили, к какому часу приглашены гости и возвращалась к хлопотам по приготовлению праздничного обеда. Меню она тоже всегда составляла сама, так что не имея возможности высказать пожелания насчёт собственного праздника, Эмили окончательно теряла интерес к происходящему. На неё нападала апатия с сильной тягой спрятаться под одеялом, и не принимать участия в сценарии, составленном за неё и не оставляющем места для её собственных желаний.

Единственным, кто всегда добавлял в этот день ощущение настоящего праздника, был мистер Уэйнрайт, но поскольку день рождения Эмили часто совпадал с рабочими буднями, обычно она видела отца только поздним вечером. Уставший, но со сверкающими глазами, он подхватывал её на руки, кружил и смеялся вместе с нею, а его подарки всегда были необычными и интересными. В прошлом году он привёз ей из Лондона набор сапфировых увеличительных стёкол, которые очень пригодились ей как на уроках, так и для её увлечений гербарием и естествознанием, чтобы детально изучать строение растений и насекомых, и зарисовывать их во всех мельчайших подробностях. В нынешнем году день рождения Эмили пришёлся на пятницу, поэтому ей вновь придётся ожидать вечера, чтобы отпраздновать вместе с папой.

Это была на удивление солнечная и спокойная пятница. Эмили даже проснулась позже обычного и, сонная, долго лежала в уютном тёплом коконе из одеял и подушек, наблюдая за солнечными зайчиками, которые то и дело отскакивали от стоящего на столе стеклянного кувшина, когда на него падали редкие лучи, проникающие в узкий просвет между плотными тяжёлыми шторами. Из коридора не доносилось ни звука, хотя обычно в её день рождения миссис Моррис с самого раннего утра подгоняла служанок наводить в доме порядок. Эмили уже начала засыпать снова, как вдруг одна яркая мысль озарила её ум резкой вспышкой.

«Сегодня приедет Вэлентайн!»

Девочка тут же вскочила на кровати, отыскала взглядом зеркало, критически осмотрела своё отражение: из потемневшей от пота ночной сорочки виднеются тонкие руки и тощая шея, лицо бледное, волосы грязные и всклокоченные…

«Ну что за вид! Надо срочно приводить себя в порядок…»

Чуть более часа спустя, с ещё влажными после купания волосами, Эмили вступила в спор с няней по поводу платья, которое та подготовила для девочки. Платье, сшитое из тяжёлого тёмно-зелёного бархата, было длиной в пол, с закрытыми рукавами и глухим воротом, и оно показалось Эмили слишком мрачным для праздника. Но няня настаивала на своём выборе, ведь платье было тёплым, а в день приёма гостей в доме будет прохладнее обычного, так как парадная дверь будет часто раскрываться.

— Но почему мне нельзя просто надеть тёплую шаль поверх вот этого милого платья? – Эмили вынула из гардероба лёгкое серебристое платье, декорированное шёлковыми цветами.

— Ах, моя милая юная леди, где это видано, чтобы кашемировую шерсть плотной вязки сочетали с тонким, холодным сатином? Это попросту не будет смотреться на вас должным образом. Ведь сегодня праздник, вы должны выглядеть благородно. К тому же, шаль не укроет ваших ног, а это платьице намного короче.

— Ну почему в мой собственный день рождения я не могу надеть то, что мне нравится? – Эмили уже почти кричала, чувствуя жар, приливающий к лицу.

— Но ведь я уже объяснила вам, вы должны не только беречь своё здоровье, но и одеваться так, как полагается для светских мероприятий. Никто не носит шали на праздничных банкетах. Таковы правила высшего общества, и вы как дочь семьи Уэйнрайтов, обязаны им следовать.

— Как дочь семьи Уэйнрайтов первое, что я сделаю, когда вырасту – поменяю эти самые правила! – проворчала Эмили, неохотно принимая из рук няни платье и тёплые колготки.

— Хорошо, моя леди, как скажете, — посмеиваясь, няня взялась за расчёску и стала укладывать волосы Эмили в высокую причёску.

Спустя ещё час с небольшим Уэйнрайт-холл ожил, постепенно заполняясь звуками подъезжающих машин и голосами прибывающих родственников, друзей и добрых знакомых семьи Уэйнрайтов.

Эмили стояла посреди холла на первом этаже, и, как того требовал этикет, с вежливой улыбкой приветствовала всех новоприбывших. Все были нарядными, любезными друг с другом и многие старались перекинуться с ней парой фраз, прежде чем проследовать в праздничный зал, так что у Эмили даже немного заболели щёки от постоянных улыбок, голос осип от обилия разговоров, а голова разболелась от попыток сопоставить лица со своей памятью. Она даже не была уверена, что точно знает все имена и степень родства, или повод знакомства…

Несмотря на своё негодование по поводу наряда, Эмили всё же порадовалась, что её платье было тёплым – как бы часто ни протапливался камин в большом очаге, вместе с гостями в дом то и дело проникал пронизывающий осенний ветер и его льдистый дух гудел в трубах, спрятанных внутри стен, поскрипывал тонкой корочкой на полированных досках паркета, и неприятно покалывал щёки и кончики пальцев.

А гости всё прибывали… Кузены Экертоны, кузены Уэйнраты, родственники со стороны мамы, носившие её девичью фамилию Олбрайт, родственники папы, многие с двойными фамилиями вроде Уэйнрайт-Мэнн, дяди, тёти и их многочисленные дети, двоюродные, троюродные, четверо- и невозможно-сосчитать-сколько-юродные братья, сёстры, взрослые и дети возраста Эмили, совсем малыши и подростки, несколько знакомых Эмили с чайных вечеринок, и даже некоторые из лондонских коллег мистера Уэйнрайта. Увидев последних, сердечко Эмили заволновалось в радостном предчувствии, и тут…

— О, а вот и она, наша милая малышка! Наша дорогая доченька! Наша маленькая Эм, которая уже так выросла, что пора переименовывать её в большую, большую Эм…

— Папочка! И ты, мама!

Да, это был мистер Уэйнрайт собственной персоной, сопровождаемый миссис Уэйнрайт. Они спускались по ступеням со второго этажа и оба просто сверкали улыбками.

Эмили замерла в восторге, рассматривая своих родителей так, будто видела их впервые: красивых, словно бы помолодевших, с аккуратными причёсками, одетых в прекрасные праздничные наряды, сверкающие украшениями и улыбками. Мамины щёки раскраснелись, её глаза сияли, тонкая рука уверенно держалась за локоть папы, а папа галантно придерживал длинную кружевную юбку маминого платья, помогая ей преодолеть последние ступеньки. Они шли медленно, постоянно переглядываясь и соприкасаясь, явно наслаждаясь происходящим, и улыбались так счастливо… Эмили уже и не надеялась когда-либо снова увидеть их такими.

— Вот это сюрприз! Ты дома, и вы с мамой наконец помирились! Это лучший подарок!

— Что ж, реальные подарки для тебя у нас тоже есть, но к ним мы перейдём позднее. А сейчас нужно поприветствовать наших дорогих гостей, — мама взяла Эмили за руку и повела за собой в большой зал, где все уже собрались, поджидая хозяев.

У Эмили даже дыхание перехватило от восторга. О таком дне рождения она и мечтать не могла: оба её родителя рядом с нею, и больше не ссорятся, но улыбаются друг другу и ей, искренне радуясь их общему празднику.

Вот только не хватало ещё кое-кого…

— Папа, а как же Вэлентайн? Почти все уже здесь, а он до сих пор не появился… – прошептала Эмили, но мистер Уэйнрайт лишь тяжело вздохнул в ответ.

— Не переживай, дорогая, твой друг обязательно явится. Он производит впечатление человека, который сдерживает свои обещания, — неожиданно поддержала девочку миссис Уэйнрайт. Эмили благодарно улыбнулась в ответ и сжала мамину руку, такую родную и тёплую, и вдруг миссис Уэйнрайт наклонилась и крепко обняла Эмили…

Чувствуя, как щиплет в уголках глаз, Эмили обняла маму в ответ, стараясь быть аккуратной, чтобы не помять её прекрасное платье. Наконец миссис Уэйнрайт отстранилась от дочери, тепло улыбнулась ей, и отошла к гостям, а Эмили всё не могла оторвать от неё взгляд, настолько её поразило это чудесное преображение в облике мамы. На её губах была алая помада, волосы уложены в затейливый изысканный узел на затылке, шею украшало ожерелье из драгоценных камней, и от её платья цвета тёмного золота исходил тонкий цветочный запах духов. Эмили смотрела на неё во все глаза, надеясь, что когда-нибудь её красавица-мать станет к ней ещё ближе и откроет ей не только свои объятия, но и своё сердце.



Эмили всё повторяла про себя слова мамы, стараясь пореже смотреть на часы. Но Вэлентайн так и не появился ни во время сбора гостей, ни к началу банкета, ни несколькими часами позднее, когда все уже досыта наелись и разбрелись по поместью маленькими компаниями по интересам. Женщины разместились в светлой гостиной в левом крыле, открытой специально для праздника, и обсуждали новости, попивая кофе с крохотными пирожными-безе. Мужчины, расположившись в библиотеке и примыкающему к ней кабинету, заспорили о политике под дым сигар и крепкий виски. Юноши и девушки постарше устроили танцы в просторной зале возле столовой на первом этаже.

Детская же компания обустроилась в одной из зимних веранд с панорамными окнами, украшенной маленькими вечнозелёными деревцами и вьющимися по стенам светло-зелёными растениями, названия которых Эмили не знала. Их листья походили на листья плюща, но были крупнее, а цветки были огненно-красными, с большим количеством остроконечных лепестков. Очень приятно было сидеть на мягком диванчике у огромного окна во всю стену, увитого такими цветами, и смотреть сквозь него на покрытый осенними красками Аттенборо. Дальний лес пестрел листвой, тронутой охрой, пурпуром и багрянцем, расчерченной карминовыми всполохами. Холмы укрывала рыжина выцветающего вереска. Эмили вспомнила, как ещё совсем недавно они пили тут вечерний чай вместе с Вэлентайном, любовались лесом, неспешно беседуя обо всём на свете, и тяжело вздохнула.

— О чём печалится наша прекрасная именинница? – вдруг прозвучал рядом с ней ломкий надтреснутый голос. Это спросил Джеррет Робинс, улыбчивый мальчишка с карими глазами, обрамлёнными пушистыми ресницами, и вихрастой каштановой шевелюрой, которую он любил встряхивать пальцами. Ему было тринадцать и у него уже начал меняться голос, из-за чего некоторые слова звучали хрипло. Эмили невольно вздрогнула, когда он сел в кресло напротив и обратился к ней своим ломающимся голосом. Она плохо его знала, они лишь пару раз виделись до этого дня. Он выглядел вполне дружелюбным, и Эмили уже собралась было пожаловаться ему на свою печаль, но тут, тяжело дыша, в соседнее кресло плюхнулась Синтия О’Брайен. Она только что танцевала со старшими ребятами, отчего лицо её раскраснелось, а на висках выступили бисеринки пота. Взяв со столика веер, она принялась обмахиваться, и вдруг ни с того, ни с сего выпалила:

— Оставь её, Робинс. Она сохнет по этой своей деревенщине, с нами ей не интересно.

— По какой такой деревенщине? – изумился Джеррет. Он уже успел откусить кусочек тонкого сахарного печенья и теперь замер с крошками на губах и приоткрытым от удивления ртом. Синтия налила себе ягодного лимонада в высокий бокал, покрутила его, как делают взрослые, когда пьют вино, и принялась отпивать крохотными глоточками.

— А ты что, ещё не в курсе? Все об этом уже давно говорят… Эмили влюбилась в мальчишку из семьи фермеров, Голдстоун или как их там… Неважно. В общем, они всё свободное время проводят вместе, и наверняка уже даже помолвлены. Выбор так себе, скажем прямо. Грязный голодранец из деревни… Ну и парочка. Вкус у нашей Эмили явно хуже среднего…

Это было так неожиданно, и так грубо, что Эмили просто онемела от потрясения. Джеррет, потрясённый не меньше неё, переводил взгляд с Синтии на Эмили и обратно, всё с таким же изумлённым видом, а у Эмили покраснело лицо, заколотилось сердце, и руки непроизвольно сжались в кулаки.

«Гадкая сплетница! Ну конечно, Аттенборо не так уж велик, и кто-то выведал, что происходит в нашем доме… Переврал на свой лад и разнёс это по всей округе!» — застучали тяжёлые мысли в висках у Эмили. Выдохнув несколько раз подряд, она с огромным усилием заставила себя говорить спокойно:

— Это совершеннейшая неправда. То есть… Вэлентайн действительно какое-то время жил у нас, так было нужно. Но насчёт влюблённости и помолвки – это всё сущее враньё! Мы просто друзья. Он замечательный и никакой не голодранец! И кстати, его фамилия – Голдфишер, а не Голдстоун.

— Австрийская? – предположил Джеррет, указывая на Эмили надкушенным печеньем.

— Немецкая, — Эмили дрожащими руками налила себе ещё чаю, но приподнять чашку и блюдце не смогла – хрупкий фарфор звенел в нервных пальцах, угрожая разбиться.

— Пойду попрошу служанок на кухне вскипятить чай заново, а то он совсем остыл. Прошу меня простить, — Эмили встала, с трудом удерживая равновесие на подрагивающих от негодования ногах. Джеррет тут же вскочил, и как истинный джентльмен, подал Эмили руку, помогая выйти из-за низкого кофейного столика.

Эмили отошла как можно дальше от веранды, обернулась и увидела, что вокруг Синтии и Джеррета уже собралась группа любопытных, и все они с разинутыми ртами слушают Синтию, поглядывая на Эмили с таким же потрясённым выражением, а кто-то даже посмеивается… До неё донеслись обрывки фраз «мой папа всегда говорил», «они нам не ровня» и «эта Эмили просто чокнутая». У Эмили закружилась голова, на глаза навернулись слёзы и всё поплыло мутной горячей рябью… Сердце сжалось в болезненном спазме, перед глазами всё почернело…

Прошла целая вечность – а может, и минута истечь не успела – как Эмили ощутила, что чьи-то худые, но очень сильные руки удерживают её, не давая упасть. Она наклонилась вперёд и ощутила знакомое тепло плеча на уровне её лица, пахнущее сладковатым клеверным сеном, речной водой и горячей кожей.

— Вэлли… Ты всё-таки пришёл…

Перед глазами всё расплывалось, в голове бухал огромный молот, грудь сдавило так, что не продохнуть… Эмили смутно ощутила, как её обнимают, поддерживая, куда-то ведут и усаживают, машут ей на лицо и подносят к губам прохладный стеклянный стакан. Выпив воды, она наконец протёрла глаза, помотала головой, отгоняя муть, и слабо улыбнулась своему спасителю.

— Спасибо… Спасибо, что пришёл.

Вэлентайн что-то отвечал, но Эмили не могла отчётливо расслышать его слова. От сильного потрясения у неё чуть не случился самый настоящий сердечный приступ, и сейчас она была на грани обморока.

— Нет, не надо относить меня в спальню, — вдруг словно бы со стороны услышала Эмили свой собственный голос, — Лучше отведи меня на свежий воздух, мне надо подышать…

Она всё-таки расплакалась, когда он снова обнял её. Они стояли у небольшого окна возле чёрного входа. Вэлентайн отворил форточку, и волна свежего остро-холодного воздуха постепенно помогла Эмили прийти в чувство. И вот теперь такое живое и явное ощущение от его тёплых рук, поддерживающих её, заставило её снова лить слёзы.

— Ты расскажешь мне, что случилось? Что тебя так расстроило? – его голос был глухим и напряжённым. Эмили поняла, что он сильно за неё испугался, и её слёзы стали ещё обильнее.

— Они… — Эмили неопределённо махнула рукой назад, в сторону коридора, который вёл в холл.

— Они обидели тебя?

— Не только меня… Но и тебя тоже.

Эмили промокнула глаза рукавом платья, откинула локоны, выбившиеся из прически, и развернулась в кольце рук Вэлентайна, чтобы посмотреть ему в лицо. Тяжело вздохнула, увидев в его глазах сильное беспокойство.

— Прости, что напугала тебя. Не рассказывай никому, что мне стало плохо, ладно? Не надо… Шум поднимется. Я уже в порядке, правда. Прошло… Это всё из-за того, что… Ох… Словом, Синтия О’Брайен распускала о нас сплетни, остальные всё это поддержали, и я не смогла правильно отреагировать. Восприняла всё слишком близко к сердцу…

— Сплетни? Какие ещё сплетни?

— Ну, про нас с тобой… Что ты деревенщина, а я не имею вкуса, раз связалась с мальчиком не из своего круга, как то-так… Прости. Так неприятно…

Вэлентайн нахмурился, высвободил левую руку и запустил её в карман своей куртки. Задумчиво пошарил в нём, наконец выудил кусочек сушёного яблока и принялся жевать его с мрачным видом.

— Ох, ты, верно, голоден. Почему ты пришёл так поздно? Ты пропустил праздничный банкет, там было столько всего…

— Да папаня мой, осёл упрямый, велел мне ждать, пока он сам отвезёт меня, но всё тянул да откладывал. Тогда я напомнил ему про уговор с твоим папой, и он всё же сдался.

— Ясно… Ну, пойдём на кухню, я попрошу у служанок чего-нибудь вкусненького для тебя…

Взяв на кухне поднос с подогретым в печи супом, мясным рагу и большим куском лимонного пирога с кремом, Вэлентайн уверенно прошёл на зимнюю веранду, где всё ещё находилась компания перешёптывающихся подростков. При виде его они все разом замолчали и принялись бегать по нему глазами, рассматривая все детали его внешности: спутанные волосы, веснушки на загорелом лице, смятую шапку, втиснутую в карман поношенной куртки… Вэлли поставил поднос на кофейный столик и протянул руку одному из парней, громко представляясь. Тот ответил, крепко сжав его ладонь. Ещё несколько мальчиков подошли поближе, чтобы тоже познакомиться. Девочки же не спешили присоединяться к ритуалу знакомства. Они делали вид, что разговаривают и пьют чай с пирожными, но на деле издалека прислушивались к разговорам мальчиков. Затем Синтия и Эмбер, взявшись за руки, вышли в коридор. Эмили видела, как они перешёптываются, то и дело оглядываясь на Вэлентайна, и на лицах у обеих было брезгливое выражение.

Эмили вновь непроизвольно стиснула зубы и сжала кулаки. Но теперь, когда Вэлли был рядом, ей было уже не так досадно. Его спокойствие и уверенность придавали ей сил. Однако, когда он смотрел на неё, Эмили видела, что в его взгляде по-прежнему скользят страх и… Злость.

— Как ты, Эмили? Ты кажешься бледнее обычного, – к ней подошёл Николас Олбрайт, высокий и русоволосый то ли четвероюродный, то ли пяти-юродный брат по линии мамы. Серо-голубые глаза сочувственно поглядели на неё, и она вздохнула.

— Ты заметила, что Глория Хоупфстедэр отсутствует на празднике? А ещё Линдси Малкольм и Шон Поттерли тоже.

Эмили вгляделась в его лицо – неужели он тоже сейчас станет попрекать её тем, что она не уделяет должного внимания своим гостям, думая лишь об одном Вэлентайне?

— Ты должно быть удивилась, что их нет, не правда ли?

Эмили неуверенно пожала плечами. Она не знала, что ответить. Точный список гостей ей не был известен, поэтому у неё не было никаких особых ожиданий.

— Так вот, милая кузина, я посчитал своим долгом сообщить тебе причину, по которой они взяли на себя смелость нарушить правила этикета и проигнорировать приглашение на твой день рождения. Я стал невольным свидетелем разговора, в котором это обсуждалось… Впрочем, это неважно. Знай же, что родители Глории, а вместе с ними и родители Линдси и Шона, убеждены в том, что ты заразна, и твои постоянные болезни могут передаться их детям. Поэтому тебе не стоит надеяться, как на их дальнейшее присутствие в вашем доме, так и на ответные приглашения на их праздники и вечеринки. Как тебе такое, а, кузина? – сказав всё это, Николас сделал странную гримасу, оскал-полуулыбку с приподнятой бровью. Глядя на его лицо, Эмили невольно рассмеялась.

— Этого следовало ожидать, — горько вымолвила она, прикладывая руки к груди и вновь ощущая болезненный острый укол в сердце, — Я уже давно заметила, как относятся ко мне Хоупфстедэры. Они смотрели на меня, как на противное насекомое. Пока длилась та чайная вечеринка, они бдительно следили за тем, чтобы я сидела подальше от Глории. А чашку, из которой я пила, унесли, как только она опустела. И принесли другую, попроще. Я не глупа, Николас. У меня есть глаза, уши и разум. И я умею делать выводы.

Николас сжал губы, покивал головой, словно оценивая её сообразительность, и уже начал отходить в сторону библиотеки, как вдруг обернулся и крикнул:

— А во сколько начнёшь открывать подарки? Безумно интересно!

— Ох, ну и дела! Я и думать о них забыла! – всплеснула руками Эмили и тут же потёрла ладони в предвкушении.



Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории