Мария Титарчук
Меня зовут Лореляй. Глава 9
Всем добра! С Новым годом, дорогие мои! Счастья, здоровья, везения и, самое главное — творческого вдохновения))) Ну, а мы продолжаем. 8 глава здесь:
babiki.ru/blog/proba-pera/170793.html
“Ich verlasse heut deine Herz…”(нем. Я покидаю сегодня твое сердце), — чувственный, проникновенный голос Тило Вольфа заставил Отто Райхенау вздрогнуть и посмотреть на своего визави. Близнецы Мюллер были совсем не против, чтобы самый первый, медленный танец на концерте, который проходил не просто под открытым небом, а на огромной палубе роскошного лайнера «Кронунг», который не спеша, величественно плыл по Рейну, они подарили друг другу – ведь пока на танцполе звучит музыка, даже самые сокровенные, еще не высказанные тайны неким поистине волшебным, непостижимым образом обретают свою плоть и кровь. И особый, глубинный смысл.
— О чем ты думаешь, Отто? – мягкий, переливчатый баритон Ритхарта Кнабе окончательно вернул юноша оттуда, где он все утро и весь день витал, на грешную землю, вернее, на палубу корабля.
— Na, ja? – удивился Отто, когда Ритхарт пригласил его на танец. Едва юный музыкант ощутил на своей талии крепкую, сильную руку, то перепугался до отключки, что от желания он совсем потеряет голову и натворит невероятных глупостей. При всех. Как в старые, добрые времена…
Однако ничего подобного, к его изумлению и недоумению, не произошло. Слабая, чувственная дрожь, пройдя по позвоночнику, едва ощутимым, сладким спазмом растворилась в нижней чакре и…ушла. Совсем, оставив лишь приятное тепло внизу живота. И воспоминания. Но не более того.
— Я же вижу, тебя что-то тревожит, мин херц.
— И да, и нет, — Отто Райхенау, судорожно сглотнув, в растерянности посмотрел на своего друга. «Сказать или не сказать?». Да, они теперь только друзья. Всего лишь друзья…
«Verlasse Deine Nähe,
Die Zuflucht Deiner Arme,
Die Wärme Deiner Haut» (нем. Прощаюсь с твоей близостью, покидаю прибежище в твоих объятиях, тепло твоей кожи).
Ну, вот и все. Отто, прикрыв глаза, несколько раз глубоко вздохнул, напряженно прислушиваясь к себе. И юноша вдруг с удивительной отчетливостью осознал, что не сможет больше держать в себе то внезапное открытие-озарение, которое посетило его несколько дней назад еще в больнице. Отто, проснувшись среди ночи, вдруг понял, что врата в его прежнюю жизнь закрыты навсегда, и, чтобы жить дальше, ему нужно отомкнуть другие.
«Однако помни: новое – это хорошо забытое старое», — прозвучала в его подсознании тогда на грани бодрствования и сна странная фраза. До утра Отто Райхенау так и не уснул, сочиняя новые пьесы. На улице стояла глубокая ночь, и ему приходилось обходиться без синтезатора… Йохану Шмидту удалось разбудить его лишь к обеду. Заботливые, отеческие прикосновения к худой спине с трогательно выступающим позвоночником заставили юношу пробудиться и подпрыгнуть, как от удара электричеством.
Ранее ничего подобного с ним не происходило.
Чувствуя ласку, Отто подолгу нежился в постели, пока Ритхарт Кнабе не стаскивал с него, сонного и теплого, одеяло…
Этот необычный, необъяснимый инцидент не выходил у юного музыканта из головы, и теперь, похоже, момент истины настал.
Ритхарт старше него на целых семь (!) лет. А это немалый жизненный багаж. И опыт. И он наверняка сможет объяснить ему это более чем странное видение на грани яви и сна, тем более, что фотограф сам когда-то практиковал магию, правда, совсем недолго, но все же…
— Я думал о нас с тобой, — наконец решился Отто Райхенау, глядя прозрачными, как родник, глазами в лицо Ритхарта Кнабе.
— Держу пари, мин херц, у тебя включилась «чуйка» и ты увидел то, чего не видят другие, na, ja? – промурлыкал молодой немец, отчего Отто сбился с такта и даже пару раз наступил на ноги своему партнеру.
«Wie Kinder waren wir
Spielen – Nacht für Nacht,
Dem Spiegel treu ergeben,
So tanzen wir bis in den Tag» (нем. Мы были словно дети, играли – ночь за ночью, привязанные к нашему отражению, и танцевали до наступления дня).
— Наверное. Как же ты…
— Ш-ш-ш…Не забывай, что я ведьмак-недоучка, и даже один раз обряд экзорцизма проводил, если ты помнишь…Так что там у нас с астральными проекциями?
— Ну, это слишком громко сказано. Я просто проснулся среди ночи как от толчка с ясным осознанием того, что двери в прошлое уже закрылись за моей спиной. А перед самым пробуждением я в своей голове словно голос услышал. И он произнес весьма странную фразу.
— Какую же?
— «Новое – это хорошо забытое старое…». Что это значит, Ритхарт?
— Только, пожалуй, то, что ты меня страшно, ужасно озадачил, мин херц, — пробормотал фотограф и, забывшись, рассеянно провел рукой по спине своего юного друга.
У Отто потемнело от страха в глазах – вполне невинное прикосновение вернуло воспоминания о пережитом кошмаре.
— И еще. Я думал о… девушках, — выпалил Отто и даже испугался звука собственного голоса. – Ну, о близняшках Мюллер.
Ритхарт Кнабе не выдержал и весело, быть может, немного истерично рассмеялся. Композиция закончилась, и они стояли у перил борта, потягивая коктейли.
Отто Райхенау поперхнулся своей «Маргаритой» и раскашлялся. Фотограф хотел было участливо постучать его по спине, как это обычно принято в подобных случаях, но, вспомнив неподдельный ужас всего минуту назад на лице своего юного друга, решил воздержаться и забрал у него едва начатый бокал – от греха подальше.
— Danke. Warum du lache? (нем. Спасибо. Отчего ты смеешься?).
— Ну, я подумал, что тебе вдруг начали нравиться девочки, — молодой немец и глазом не моргнул, пытаясь безуспешно проглотить очередную смешинку.
— Дурак, иди в баню! – взвыл Отто и отвесил Ритхарту подзатыльник.
— Слушаюсь и повинуюсь. А у тебя рука тяжелая, мин херц.
— Блондинки не мой типах, — неожиданно выдал Отто, немного успокоившись.
Плюх! Оба коктейля исчезли в волнах Рейна.
— Но когда я собирал Агату, ну, застегивал на ней «молнию», меня посещали совсем…нечестивые мысли, — Отто Райхенау облизнул пересохшие губы. Подобное признание давалось ему отчего-то с трудом. Юноша и сам толком не понимал, что с ним происходит вот уже несколько дней, и это его пугало.
— И какие же? – серьезности у Ритхарта Кнабе не было ни в одном глазу. От слова «совсем».
— Понимаешь, мне вдруг захотелось… — Отто густо, мучительно покраснел. — …чтобы Агата проделала со мной то же самое, что и ты тогда… на Унтер ден Линден, после соития с Тьмой…
— А ты, оказывается, гурман, мин херц. И еще какой! – констатировал фотограф и, запрокинув голову, заливисто расхохотался.
— Так что же мне с этим всем делать, Ритхарт? – жалобно пискнул Отто, ощущая себя ничуть не лучше, чем загнанная котом в угол мышь.
— «Лучший способ отделаться от искушения – поддаться ему», мой сладкоголосый соловей. И ты прекрасно знаешь об этом, — вкрадчиво проговорил фотограф, растворяясь в толпе зрителей.
«И ты, Брут. А еще друг, называется! – юноша ощутил безотчетную панику.
— Вот ты где, Райхенау. Попался! – радостно объявила за его спиной Агата Мюллер, и Отто от неожиданности сам чуть не отправился в Рейн к рыбам. – Mein Gott, краше в гроб кладут! Не знаю, что там тебе Кнабе наговорил после всего, что между вами произошло, но ты вот-вот сознание потеряешь… На, держи, — девушка голыми руками ловко, даже не порезавшись, вскрыла ампулу с нашатырем.
— Спасибо, Агата, — юноша с благодарностью улыбнулся.
— Вот так-то лучше. Вон, лицо уже порозовело… Райхенау, мы с сестрой очень, очень виноваты перед тобой. Это из-за наших детских шалостей ты теперь… ну, не такой, как все.
— Не парься, все уже в прошлом. Ни ты, ни Лореляй здесь ни при чем. Все дело во мне. Эльза была тысячу раз права. Я – Недотык.
— Неправда, ты – уникум, Отто! И в этом, быть может, и заключен твой крест, — по-дружески потрепав его по волосам, Агата Мюллер, эта девочка-фея, девочка-праздник, исчезла за новыми коктейлями для них, оставив его в гордом одиночестве разгадывать ребусы Вселенной и искать смыслы, скрытые между строк.
… Однако вечер и атмосфера вокруг вовсе не располагали к философствованию. И Отто это отчетливо понял, когда друзья окликнули его по имени. «Se la vie. Такова жизнь. Ничего не поделаешь. Нужно просто наслаждаться «золотым моментом», пока он не ушел», — с этой мыслью Отто Райхенау решительно направился к группе однокурсников.
* * *
— Это был самый волшебный, удивительный вечер в моей жизни! – объявила Амалия Вебер, с явным облегчением, тем не менее, снимая с ног довольно увесистые стилы до колена, но так неудачно, что порвала кружевной чулок и лишь безнадежно махнула рукой.
— С вами все в порядке, Амалия Карловна? – осторожно осведомилась у новоиспеченной «готессы» Василиса Валерьевна, подавая ей черные комнатные туфли со стеклярусом, подбитые белым лебяжьим пухом. Мама Маргариты едва начала снимать макияж, и с черными кругами возле глаз живо напоминала панду.
— В полном, душа моя, — заверила ее хореограф, с сожалением расстегивая шипованный ошейник и кидая в кресло плетку, которую она до этого рассеянно вертела в руках. – Я давно так не отрывалась!
Кипелов с грохотом выронил свои стилы, благо Тортилла уже успела убраться восвояси и не путалась под ногами.
— С чем тебя и поздравляю, ба. В нашем полку прибыло, — без особого этузиазма констатировала Ксения Вебер, дергая ленты туго затянутого корсета, и Илье пришлось придти подруге на помощь.
Концерт им понравился, однако Ксюшу весь вечер не покидала смутная, нарастающая тревога. Камни-«маяки» в карманах друзей упорно молчали, и девушке начало казаться, что в определенный момент «тревожный звоночек» все-таки прозвенел, однако она его почему-то не услышала.
Когда же это произошло? Когда Марго и Евгений медленно, грациозно и плавно двигались под «Вечеринку, которая закончилась»? (англ. «The party is over»). Или когда шептали доуг другу сокровенные слова любви у борта белоснежного лайнера, и эту тайну знают теперь лишь волны Рейна да быстрокрылые чайки в закатных лучах?
“Надо было доверить ответственную миссию Котовой, а не заниматься самодеятельностью…”, — удрученно подумала готесса и рассеянно сунула руку в карман собственного платья, где лежал овальный морион в форме кабошона – камень медиумов и некромантов, облегчающий сношение с потусторонним миром. В следующую секунду губы девушки едва заметно зашевелились, читая заклинание переноса.
— Эй, мать, с тобой все в порядке? – в конце концов встревожился Хомяк и легонько тряхнул Ксению за плечи.
— В полном. Пошли. Я должна показать тебе кое-что прямо сейчас, — с этими словами Ксения Вебер увлекла бойфренда в свой гостиничный номер, который располагался в самом конце коридора.
— Начало мне нравиться, — усмехнулся Хомяков.
— Извини. На то, о чем ты подумал, у меня сейчас нет настроения, — пробурчала Ксюша, когда губы Ильи коснулись ее мочки уха, и открыла ключом дверь.
— Какого черта?! – ахнул Хомяк, увидев на журнальном столике их “талисманы”.
Юноша сунул руку в карман. Там было пусто.
— Хома, я, кажеться, упустила его. Ну, в смысле, послание. И мне надо “прочитать” камушки прямо сейчас. Я тебя позвала, чтобы ты был моим Якорем. Так что давай руки и повторяй за мной… Призываю, заклинаю, повелеваю…
— Призываю, заклинаю, повелеваю…
— Образы недавнего прошлого и близкого будущего…
— Образы недавнего прошлого…
— Явитесь ко мне в этом круге…
— Явитесь ко мне…
— Откройте мне свой лик!
— Откройте мне свой…
В этот момент настенные бра, судорожно заморгав, погасли один за другим, а невесть откуда взявшийся ветер одним порывом распахнул все окна.
… Илья Хомяков был готов поклясться, что отчетливо услышал шепот Евгения Каминского, который произнес: “Встретимся у Парка Теней”.
Мгновение спустя Ксении Вебер в комнате и след простыл.
(Продолжение следует).
Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории
babiki.ru/blog/proba-pera/170793.html
“Ich verlasse heut deine Herz…”(нем. Я покидаю сегодня твое сердце), — чувственный, проникновенный голос Тило Вольфа заставил Отто Райхенау вздрогнуть и посмотреть на своего визави. Близнецы Мюллер были совсем не против, чтобы самый первый, медленный танец на концерте, который проходил не просто под открытым небом, а на огромной палубе роскошного лайнера «Кронунг», который не спеша, величественно плыл по Рейну, они подарили друг другу – ведь пока на танцполе звучит музыка, даже самые сокровенные, еще не высказанные тайны неким поистине волшебным, непостижимым образом обретают свою плоть и кровь. И особый, глубинный смысл.
— О чем ты думаешь, Отто? – мягкий, переливчатый баритон Ритхарта Кнабе окончательно вернул юноша оттуда, где он все утро и весь день витал, на грешную землю, вернее, на палубу корабля.
— Na, ja? – удивился Отто, когда Ритхарт пригласил его на танец. Едва юный музыкант ощутил на своей талии крепкую, сильную руку, то перепугался до отключки, что от желания он совсем потеряет голову и натворит невероятных глупостей. При всех. Как в старые, добрые времена…
Однако ничего подобного, к его изумлению и недоумению, не произошло. Слабая, чувственная дрожь, пройдя по позвоночнику, едва ощутимым, сладким спазмом растворилась в нижней чакре и…ушла. Совсем, оставив лишь приятное тепло внизу живота. И воспоминания. Но не более того.
— Я же вижу, тебя что-то тревожит, мин херц.
— И да, и нет, — Отто Райхенау, судорожно сглотнув, в растерянности посмотрел на своего друга. «Сказать или не сказать?». Да, они теперь только друзья. Всего лишь друзья…
«Verlasse Deine Nähe,
Die Zuflucht Deiner Arme,
Die Wärme Deiner Haut» (нем. Прощаюсь с твоей близостью, покидаю прибежище в твоих объятиях, тепло твоей кожи).
Ну, вот и все. Отто, прикрыв глаза, несколько раз глубоко вздохнул, напряженно прислушиваясь к себе. И юноша вдруг с удивительной отчетливостью осознал, что не сможет больше держать в себе то внезапное открытие-озарение, которое посетило его несколько дней назад еще в больнице. Отто, проснувшись среди ночи, вдруг понял, что врата в его прежнюю жизнь закрыты навсегда, и, чтобы жить дальше, ему нужно отомкнуть другие.
«Однако помни: новое – это хорошо забытое старое», — прозвучала в его подсознании тогда на грани бодрствования и сна странная фраза. До утра Отто Райхенау так и не уснул, сочиняя новые пьесы. На улице стояла глубокая ночь, и ему приходилось обходиться без синтезатора… Йохану Шмидту удалось разбудить его лишь к обеду. Заботливые, отеческие прикосновения к худой спине с трогательно выступающим позвоночником заставили юношу пробудиться и подпрыгнуть, как от удара электричеством.
Ранее ничего подобного с ним не происходило.
Чувствуя ласку, Отто подолгу нежился в постели, пока Ритхарт Кнабе не стаскивал с него, сонного и теплого, одеяло…
Этот необычный, необъяснимый инцидент не выходил у юного музыканта из головы, и теперь, похоже, момент истины настал.
Ритхарт старше него на целых семь (!) лет. А это немалый жизненный багаж. И опыт. И он наверняка сможет объяснить ему это более чем странное видение на грани яви и сна, тем более, что фотограф сам когда-то практиковал магию, правда, совсем недолго, но все же…
— Я думал о нас с тобой, — наконец решился Отто Райхенау, глядя прозрачными, как родник, глазами в лицо Ритхарта Кнабе.
— Держу пари, мин херц, у тебя включилась «чуйка» и ты увидел то, чего не видят другие, na, ja? – промурлыкал молодой немец, отчего Отто сбился с такта и даже пару раз наступил на ноги своему партнеру.
«Wie Kinder waren wir
Spielen – Nacht für Nacht,
Dem Spiegel treu ergeben,
So tanzen wir bis in den Tag» (нем. Мы были словно дети, играли – ночь за ночью, привязанные к нашему отражению, и танцевали до наступления дня).
— Наверное. Как же ты…
— Ш-ш-ш…Не забывай, что я ведьмак-недоучка, и даже один раз обряд экзорцизма проводил, если ты помнишь…Так что там у нас с астральными проекциями?
— Ну, это слишком громко сказано. Я просто проснулся среди ночи как от толчка с ясным осознанием того, что двери в прошлое уже закрылись за моей спиной. А перед самым пробуждением я в своей голове словно голос услышал. И он произнес весьма странную фразу.
— Какую же?
— «Новое – это хорошо забытое старое…». Что это значит, Ритхарт?
— Только, пожалуй, то, что ты меня страшно, ужасно озадачил, мин херц, — пробормотал фотограф и, забывшись, рассеянно провел рукой по спине своего юного друга.
У Отто потемнело от страха в глазах – вполне невинное прикосновение вернуло воспоминания о пережитом кошмаре.
— И еще. Я думал о… девушках, — выпалил Отто и даже испугался звука собственного голоса. – Ну, о близняшках Мюллер.
Ритхарт Кнабе не выдержал и весело, быть может, немного истерично рассмеялся. Композиция закончилась, и они стояли у перил борта, потягивая коктейли.
Отто Райхенау поперхнулся своей «Маргаритой» и раскашлялся. Фотограф хотел было участливо постучать его по спине, как это обычно принято в подобных случаях, но, вспомнив неподдельный ужас всего минуту назад на лице своего юного друга, решил воздержаться и забрал у него едва начатый бокал – от греха подальше.
— Danke. Warum du lache? (нем. Спасибо. Отчего ты смеешься?).
— Ну, я подумал, что тебе вдруг начали нравиться девочки, — молодой немец и глазом не моргнул, пытаясь безуспешно проглотить очередную смешинку.
— Дурак, иди в баню! – взвыл Отто и отвесил Ритхарту подзатыльник.
— Слушаюсь и повинуюсь. А у тебя рука тяжелая, мин херц.
— Блондинки не мой типах, — неожиданно выдал Отто, немного успокоившись.
Плюх! Оба коктейля исчезли в волнах Рейна.
— Но когда я собирал Агату, ну, застегивал на ней «молнию», меня посещали совсем…нечестивые мысли, — Отто Райхенау облизнул пересохшие губы. Подобное признание давалось ему отчего-то с трудом. Юноша и сам толком не понимал, что с ним происходит вот уже несколько дней, и это его пугало.
— И какие же? – серьезности у Ритхарта Кнабе не было ни в одном глазу. От слова «совсем».
— Понимаешь, мне вдруг захотелось… — Отто густо, мучительно покраснел. — …чтобы Агата проделала со мной то же самое, что и ты тогда… на Унтер ден Линден, после соития с Тьмой…
— А ты, оказывается, гурман, мин херц. И еще какой! – констатировал фотограф и, запрокинув голову, заливисто расхохотался.
— Так что же мне с этим всем делать, Ритхарт? – жалобно пискнул Отто, ощущая себя ничуть не лучше, чем загнанная котом в угол мышь.
— «Лучший способ отделаться от искушения – поддаться ему», мой сладкоголосый соловей. И ты прекрасно знаешь об этом, — вкрадчиво проговорил фотограф, растворяясь в толпе зрителей.
«И ты, Брут. А еще друг, называется! – юноша ощутил безотчетную панику.
— Вот ты где, Райхенау. Попался! – радостно объявила за его спиной Агата Мюллер, и Отто от неожиданности сам чуть не отправился в Рейн к рыбам. – Mein Gott, краше в гроб кладут! Не знаю, что там тебе Кнабе наговорил после всего, что между вами произошло, но ты вот-вот сознание потеряешь… На, держи, — девушка голыми руками ловко, даже не порезавшись, вскрыла ампулу с нашатырем.
— Спасибо, Агата, — юноша с благодарностью улыбнулся.
— Вот так-то лучше. Вон, лицо уже порозовело… Райхенау, мы с сестрой очень, очень виноваты перед тобой. Это из-за наших детских шалостей ты теперь… ну, не такой, как все.
— Не парься, все уже в прошлом. Ни ты, ни Лореляй здесь ни при чем. Все дело во мне. Эльза была тысячу раз права. Я – Недотык.
— Неправда, ты – уникум, Отто! И в этом, быть может, и заключен твой крест, — по-дружески потрепав его по волосам, Агата Мюллер, эта девочка-фея, девочка-праздник, исчезла за новыми коктейлями для них, оставив его в гордом одиночестве разгадывать ребусы Вселенной и искать смыслы, скрытые между строк.
… Однако вечер и атмосфера вокруг вовсе не располагали к философствованию. И Отто это отчетливо понял, когда друзья окликнули его по имени. «Se la vie. Такова жизнь. Ничего не поделаешь. Нужно просто наслаждаться «золотым моментом», пока он не ушел», — с этой мыслью Отто Райхенау решительно направился к группе однокурсников.
* * *
— Это был самый волшебный, удивительный вечер в моей жизни! – объявила Амалия Вебер, с явным облегчением, тем не менее, снимая с ног довольно увесистые стилы до колена, но так неудачно, что порвала кружевной чулок и лишь безнадежно махнула рукой.
— С вами все в порядке, Амалия Карловна? – осторожно осведомилась у новоиспеченной «готессы» Василиса Валерьевна, подавая ей черные комнатные туфли со стеклярусом, подбитые белым лебяжьим пухом. Мама Маргариты едва начала снимать макияж, и с черными кругами возле глаз живо напоминала панду.
— В полном, душа моя, — заверила ее хореограф, с сожалением расстегивая шипованный ошейник и кидая в кресло плетку, которую она до этого рассеянно вертела в руках. – Я давно так не отрывалась!
Кипелов с грохотом выронил свои стилы, благо Тортилла уже успела убраться восвояси и не путалась под ногами.
— С чем тебя и поздравляю, ба. В нашем полку прибыло, — без особого этузиазма констатировала Ксения Вебер, дергая ленты туго затянутого корсета, и Илье пришлось придти подруге на помощь.
Концерт им понравился, однако Ксюшу весь вечер не покидала смутная, нарастающая тревога. Камни-«маяки» в карманах друзей упорно молчали, и девушке начало казаться, что в определенный момент «тревожный звоночек» все-таки прозвенел, однако она его почему-то не услышала.
Когда же это произошло? Когда Марго и Евгений медленно, грациозно и плавно двигались под «Вечеринку, которая закончилась»? (англ. «The party is over»). Или когда шептали доуг другу сокровенные слова любви у борта белоснежного лайнера, и эту тайну знают теперь лишь волны Рейна да быстрокрылые чайки в закатных лучах?
“Надо было доверить ответственную миссию Котовой, а не заниматься самодеятельностью…”, — удрученно подумала готесса и рассеянно сунула руку в карман собственного платья, где лежал овальный морион в форме кабошона – камень медиумов и некромантов, облегчающий сношение с потусторонним миром. В следующую секунду губы девушки едва заметно зашевелились, читая заклинание переноса.
— Эй, мать, с тобой все в порядке? – в конце концов встревожился Хомяк и легонько тряхнул Ксению за плечи.
— В полном. Пошли. Я должна показать тебе кое-что прямо сейчас, — с этими словами Ксения Вебер увлекла бойфренда в свой гостиничный номер, который располагался в самом конце коридора.
— Начало мне нравиться, — усмехнулся Хомяков.
— Извини. На то, о чем ты подумал, у меня сейчас нет настроения, — пробурчала Ксюша, когда губы Ильи коснулись ее мочки уха, и открыла ключом дверь.
— Какого черта?! – ахнул Хомяк, увидев на журнальном столике их “талисманы”.
Юноша сунул руку в карман. Там было пусто.
— Хома, я, кажеться, упустила его. Ну, в смысле, послание. И мне надо “прочитать” камушки прямо сейчас. Я тебя позвала, чтобы ты был моим Якорем. Так что давай руки и повторяй за мной… Призываю, заклинаю, повелеваю…
— Призываю, заклинаю, повелеваю…
— Образы недавнего прошлого и близкого будущего…
— Образы недавнего прошлого…
— Явитесь ко мне в этом круге…
— Явитесь ко мне…
— Откройте мне свой лик!
— Откройте мне свой…
В этот момент настенные бра, судорожно заморгав, погасли один за другим, а невесть откуда взявшийся ветер одним порывом распахнул все окна.
… Илья Хомяков был готов поклясться, что отчетливо услышал шепот Евгения Каминского, который произнес: “Встретимся у Парка Теней”.
Мгновение спустя Ксении Вебер в комнате и след простыл.
(Продолжение следует).
Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории
Обсуждение (8)