Мария Титарчук
Меня зовут Лореляй. Глава 8
Всем привет! Извиняюсь за столь длительный перерыв, не было возможности заниматься прозой. Остановились мы здесь:
babiki.ru/blog/proba-pera/163997.html
Сборы на долгожданный концерт любимой группы стали для Отто Райхенау настоящим испытанием – ведь он впервые отправлялся на подобное мероприятие не один. И даже не с Ритхартом. Или Маргаритой. С ней одной, пожалуй, юноша не боялся оставаться наедине. По крайней мере, на тот момент ему так казалось.
Но Марго Кипелова была несвободна. И Ксения Вебер, выудив откуда-то из недр своего дорожного чемодана на колесиках в форме катафалка один-единственный, доставшийся ей накануне концерта (наверняка не без «запрещенных» ведьмовских приемов!) дополнительный билет, настоятельно порекомендовала ему пригласить Агату Мюллер. Ту самую Агату, которая когда-то вместе с сестрой лупила его всем, чем под руку попадет, и нещадно таскала его за волосы.
Однако с тех пор слишком много воды утекло.
И утро в больнице святой Катерины, когда Отто открыл глаза (его как раз перевели в обычную, одноместную палату) и увидел близнецов Мюллер, которые наперебой начали просить у него прощения за детские обиды, стало для него шоком и откровением.
«И в обе щеки поцелуют меня
Две девочки-феи со станции Панки», — некстати пришла в голову строка из песни группы «Флер», и Отто чуть не выронил шкатулку с запонками. Почти все они были подарены ему Ритхартом Кнабе. Юноша заколебался и наконец остановил свой выбор на самой последней паре, присланной ему на День влюбленных. Отто Райхенау горько, с просветленной грустью усмехнулся, ощущая лишь слабый отголосок чувственного, почти экстатического волнения – к «клипсам» в виде цветов не однажды прикасались руки Ритхарта… Но вот только теперь запонки были дороги ему исключительно как подарок, сделанный от чистого сердца.
«Das Spiel ist beendet (нем. Игра окончена). На этот раз, судя по всему, без дураков».
…Еще утром, сразу же после завтрака, Ксения Вебер собрала всех, кто «в теме» (под «темой» имелись ввиду, конечно же, сомнительные похождения писателя Каминского), на «оргсобрание», озвучив крайне странную просьбу – форма одежды (черной, естественно!) может быть абсолютно любая, но обязательно хотя бы с одним карманом. На журнальном столике перед готессой лежали овальные, гладко отшлифованные самоцветы.
— Это астральный радар, настроенный на Эжена и его спутницу – пояснила Ксюша. – Я уже засунула розовый кварц в платье королевы Марго. Сказала ей, что это талисман от сглаза. В принципе, так оно и есть. До определенной степени. А вы все отдадите мне камушки утром, и я сниму с них инфу.
— А мы успеем все приготовить? – заволновался Отто. Юноше достался прозрачный, горный хрусталь, чистый, как слеза младенца. Камень напоминал об уходящих привязанностях, о стремительно увядающей любви, но Отто, как это ни странно, не чувствовал ничего, кроме тихой и спокойной, просветленной грусти.
— Не ссы, амиго. Ни одна уважающая себя ведьма, даже самая мегатемная и сверхмогущественная, и под угрозой костра инквизиции не станет проводить жертвоприношение раньше полуночи, — «успокоила» его Ксения. Однако Отто, тем не менее, ощущал смутную, нарастающую тревогу. А тут еще и фактически первое свидание. С девушкой. С «заклятой» подругой детства. Отто Райхенау судорожно сглотнул, застегивая отчаянно трясущимися руками белоснежную рубашку с кружевными манжетами. И тут в дверь осторожно, просительно поскреблись.
— Отто, помоги мне, пожалуйста, «молнию» застегнуть.
Бац! Несессер очутился на полу, а юноша, резко выпрямившись, звонко приложился головой о столешню. «Зеркало наверняка разбилось. Теперь точно семь лет счастья не видать».
Неподвижная, «стерильная», недобрая и звенящая пустота внутри, приличествовавшая в подобных случаях, едва ощутимо всколыхнулась в тот момент, когда он потянул «собачку» и на мгновение невзначай прикоснулся к теплой, бархатистой коже.
— Готово, — Отто, отдернув руку, словно ошпарившись, схватил с края стола хрустальный стакан, доверху заполненный холодной водой с лимоном.
— Danke, соловей-разбойник, — дурачась, Агата сперва взъерошила его волосы с эффектом «мокрой укладки», а затем поцеловала в уголок рта.
Едва начатая тара чуть не очутилась на полу. Не успел Отто Райхенау подумать, что и смешливая блондинка в черном, и дружеский поцелуй ему померещились, как «девочки-феи со станции Панки» и след простыл.
«А был ли, собственно, мальчик, вернее, девочка?» — Отто оставил в покое прохладительный напиток: от греха подальше. Зеркало в несессере, к его облегчению, осталось целым и невредимым. Несколько раз глубоко вздохнув, юноша продолжил свой туалет, стараясь не думать, вернее, не вспоминать.
Близнецы Мюллер были, пожалуй, его самым худшим кошмаром наяву. После Эльзы Райхенау, разумеется. Именно тогда он закрылся, как ракушка, от всего окружающего мира. И от прекрасной половины человечества в частности. «Эльза была права. Ни Агата, ни Лореляй здесь ни при чем. Проблема не в них, а во мне. Я и есть Недотык».
Однако проблема от одного лишь осознания никуда не девалась, пока не обрела плоть и кровь Маргариты Кипеловой февральским вьюжным вечером на заледенелой дороге.
Ему тогда, словно в насмешку, сам черт подножку дал, и он очутился почти под колесами авто. Разрыв с Ритхартом тоже наверняка не был случайностью. И, наконец, кошмар родом из детства в образе Агаты Мюллер полностью выбил его из колеи.
«Так, стоп, Отто, соберись! Ты слишком долго общался с начинающими ведьмами, колдунами и экстрасенсами…». Однако сей нехитрый аутотренинг отчего-то совсем не прокатывал.
Детские обиды были давным-давно прощены.
Но, как выяснилось, не забыты.
Когда Отто застегивал «молнию» на платье «заклятой» подружки, ему внезапно до головокружения, до одури захотелось, чтобы Агата…укусила его за шею. Или ударила кулаком под дых, совсем как в детстве. «Mein Gott, какой бред! С Ритхартом поведешься… Вот уж точно – дурной пример заразителен!».
А в соседней комнате тем временем тоже разгорались вполне себе нешуточные страсти. Ритхарт Кнабе, вывернув на кровать весь свой немалый «готический» гардероб, лихорадочно перебирал вещи. Чего-то явно не хватало, а чего именно – фотограф понять не мог. К тому же, кружевное жабо и трость с набалдашником в виде головы спящего дракона, тоже куда-то запропастились. «Teufel! Наверняка оставил в реквизитной…». Вызвав горничную и даже не удосужившись натянуть на свой обнаженный, сексуальный и жутко привлекательный для женской половины обитателей дома на Александер-штрассе торс хотя бы футболку, он обреченно поплелся в коридор, но вскрикнул от неожиданности и попятился обратно в комнату, наскочив на Лореляй с темным чехлом для одежды на «молнии».
— Was ist das? – осевшим голосом спросил молодой немец.
— Ты же хотел быть на этом концерте полностью упакованным, — девушка, в неподдельном удивлении округлив глаза, потянула «собачку», и Ритхарт Кнабе на мгновение лишился дара речи.
Впервые за него что-то решала девушка.
Искренне обожаемая Mutti, которая, отчаявшись наставить его на путь истинный и вырастить продолжателя их фамилии, в полной безнадеге махнула на него рукой несколько лет назад, конечно же, не в счет.
Будь на месте Лореляй Мюллер другая, он бы всенепременно выставил нахалку вон из своего дома. Но с Лореляй он так поступить не мог. Во-первых, она спасла его и фактически вернула к жизни.
А во-вторых… во-вторых, она была чуть ли не единственной девушкой (после Маргариты и ее подруги Ксении), кто его не раздражал.
Ритхарт потрясенно разглядывал содержимое чехла. «Mein Gott, так вот куда моя одежка подевалась!». Вещи оказались подобранными с тонким, безупречным вкусом. Так, как наверняка сделал бы он сам, если бы озаботился своим туалетом заблаговременно.
— Ну, чего же ты? Переодевайся скорей, die Zeit ist knapp! – поторопила его волшебная фея-крестная голосом Лореляй, и фотограф, словно лунатик, побрел в свои апартаменты. «Teufel, что же это сейчас со мной-то было, а?».
Молодой немец был ослеплен и оглушен. Ничего подобного ранее с ним не происходило. Конечно, он, на правах старшего, иногда собирал Отто на его академические концерты или на вечеринки в клуб, но это было другое.
«Лореляй права, черт побери! Если я буду и дальше зависать, то действительно опоздаю», — с этой мыслью Ритхарт Кнабе принялся торопливо натягивать на себя черные слаксы «под кожу». Белокурая валькирия Мюллер прихорашивалась где-то поблизости, и эта мысль отчего-то впервые, пожалуй, за долгие годы мешала сосредоточиться.
Каждый день в «Энигме» бывали десятки натурщиц в абсолютно разной степени раздетости, но он, Ритхарт Ганс Модест Кнабе, сохранял абсолютное, олимпийское спокойствие, расправляя волосы своих моделей и так далее. Так продолжалось ровным счетом до тех пор, пока однажды, ясным, солнечным июньским утром на пороге его студии не предстала Лореляй Мюллер, упакованная, несмотря на уже ощутимую жару, в лучших традициях Хьюго Босса, играя наручниками и улыбаясь так, что у него болезненно свело под ложечкой и на мгновение потемнело в глазах. Правда, глупостей он все же не натворил. Просто с ошеломляющей ясностью вдруг понял, что всему рано или поздно приходит конец. Тот самый, который является и началом. «Mein Gott, что же я творю?!» — Ритхарт Кнабе ощущал почти панику, необъяснимую, тревожно-желанную, привычными жестами поправляя прическу своей самой любимой модели.
Лореляй Мюллер была особенной, не такой, как другие.
С Лореляй ему было спокойно и надежно, как ни с кем другим. Только, пожалуй, с Отто Райхенау. А работа в фотостудии с фройляйн Мюллер была настоящим праздником. У Лореляй присутствовало чувство времени, она никогда не капризничала и даже сама проявляла инициативу. У девушки оказалась необыкновенная, природная грация, и ему оставалось всего ничего – запечатлеть ее для потомков. И для… себя. Чего уже там греха таить – Ритхарт Кнабе восхищался своей новой знакомой исключительно как толковой натурщицей. А однажды, когда они сидели в уютном кафе на Унтер ден Линден, молодой немец вдруг осознал, что более прекрасной фотомодели и друга (после Отто, конечно) у него еще никогда не было.
— Ритхарт, ты готов? – голос Лореляй вывел его из задумчивости, и фотограф от неожиданности укололся галстучной булавкой.
«Я прямо как жених на выденье», — некстати мелькнула в голове у Ритхарта нелепая мысль, едва он глянул на себя в зеркало. Нетерпеливо тряхнув волосами, молодой немец взял трость и подал руку своей спутнице. Дружба дружбой (теперь он даже отчего-то не был уверен в том, что она между мужчиной и женщиной вообще возможна, однако практика, как выяснилось, показала обратное!), но элементарный этикет предписывал оставаться джентельменом до конца.
…В тот вечер Ритхарт Ганс Модест Кнабе, ровно как и его юный друг, даже не представляли себе, насколько глубоко они заблуждались…
(Продолжение следует)
Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории
babiki.ru/blog/proba-pera/163997.html
Сборы на долгожданный концерт любимой группы стали для Отто Райхенау настоящим испытанием – ведь он впервые отправлялся на подобное мероприятие не один. И даже не с Ритхартом. Или Маргаритой. С ней одной, пожалуй, юноша не боялся оставаться наедине. По крайней мере, на тот момент ему так казалось.
Но Марго Кипелова была несвободна. И Ксения Вебер, выудив откуда-то из недр своего дорожного чемодана на колесиках в форме катафалка один-единственный, доставшийся ей накануне концерта (наверняка не без «запрещенных» ведьмовских приемов!) дополнительный билет, настоятельно порекомендовала ему пригласить Агату Мюллер. Ту самую Агату, которая когда-то вместе с сестрой лупила его всем, чем под руку попадет, и нещадно таскала его за волосы.
Однако с тех пор слишком много воды утекло.
И утро в больнице святой Катерины, когда Отто открыл глаза (его как раз перевели в обычную, одноместную палату) и увидел близнецов Мюллер, которые наперебой начали просить у него прощения за детские обиды, стало для него шоком и откровением.
«И в обе щеки поцелуют меня
Две девочки-феи со станции Панки», — некстати пришла в голову строка из песни группы «Флер», и Отто чуть не выронил шкатулку с запонками. Почти все они были подарены ему Ритхартом Кнабе. Юноша заколебался и наконец остановил свой выбор на самой последней паре, присланной ему на День влюбленных. Отто Райхенау горько, с просветленной грустью усмехнулся, ощущая лишь слабый отголосок чувственного, почти экстатического волнения – к «клипсам» в виде цветов не однажды прикасались руки Ритхарта… Но вот только теперь запонки были дороги ему исключительно как подарок, сделанный от чистого сердца.
«Das Spiel ist beendet (нем. Игра окончена). На этот раз, судя по всему, без дураков».
…Еще утром, сразу же после завтрака, Ксения Вебер собрала всех, кто «в теме» (под «темой» имелись ввиду, конечно же, сомнительные похождения писателя Каминского), на «оргсобрание», озвучив крайне странную просьбу – форма одежды (черной, естественно!) может быть абсолютно любая, но обязательно хотя бы с одним карманом. На журнальном столике перед готессой лежали овальные, гладко отшлифованные самоцветы.
— Это астральный радар, настроенный на Эжена и его спутницу – пояснила Ксюша. – Я уже засунула розовый кварц в платье королевы Марго. Сказала ей, что это талисман от сглаза. В принципе, так оно и есть. До определенной степени. А вы все отдадите мне камушки утром, и я сниму с них инфу.
— А мы успеем все приготовить? – заволновался Отто. Юноше достался прозрачный, горный хрусталь, чистый, как слеза младенца. Камень напоминал об уходящих привязанностях, о стремительно увядающей любви, но Отто, как это ни странно, не чувствовал ничего, кроме тихой и спокойной, просветленной грусти.
— Не ссы, амиго. Ни одна уважающая себя ведьма, даже самая мегатемная и сверхмогущественная, и под угрозой костра инквизиции не станет проводить жертвоприношение раньше полуночи, — «успокоила» его Ксения. Однако Отто, тем не менее, ощущал смутную, нарастающую тревогу. А тут еще и фактически первое свидание. С девушкой. С «заклятой» подругой детства. Отто Райхенау судорожно сглотнул, застегивая отчаянно трясущимися руками белоснежную рубашку с кружевными манжетами. И тут в дверь осторожно, просительно поскреблись.
— Отто, помоги мне, пожалуйста, «молнию» застегнуть.
Бац! Несессер очутился на полу, а юноша, резко выпрямившись, звонко приложился головой о столешню. «Зеркало наверняка разбилось. Теперь точно семь лет счастья не видать».
Неподвижная, «стерильная», недобрая и звенящая пустота внутри, приличествовавшая в подобных случаях, едва ощутимо всколыхнулась в тот момент, когда он потянул «собачку» и на мгновение невзначай прикоснулся к теплой, бархатистой коже.
— Готово, — Отто, отдернув руку, словно ошпарившись, схватил с края стола хрустальный стакан, доверху заполненный холодной водой с лимоном.
— Danke, соловей-разбойник, — дурачась, Агата сперва взъерошила его волосы с эффектом «мокрой укладки», а затем поцеловала в уголок рта.
Едва начатая тара чуть не очутилась на полу. Не успел Отто Райхенау подумать, что и смешливая блондинка в черном, и дружеский поцелуй ему померещились, как «девочки-феи со станции Панки» и след простыл.
«А был ли, собственно, мальчик, вернее, девочка?» — Отто оставил в покое прохладительный напиток: от греха подальше. Зеркало в несессере, к его облегчению, осталось целым и невредимым. Несколько раз глубоко вздохнув, юноша продолжил свой туалет, стараясь не думать, вернее, не вспоминать.
Близнецы Мюллер были, пожалуй, его самым худшим кошмаром наяву. После Эльзы Райхенау, разумеется. Именно тогда он закрылся, как ракушка, от всего окружающего мира. И от прекрасной половины человечества в частности. «Эльза была права. Ни Агата, ни Лореляй здесь ни при чем. Проблема не в них, а во мне. Я и есть Недотык».
Однако проблема от одного лишь осознания никуда не девалась, пока не обрела плоть и кровь Маргариты Кипеловой февральским вьюжным вечером на заледенелой дороге.
Ему тогда, словно в насмешку, сам черт подножку дал, и он очутился почти под колесами авто. Разрыв с Ритхартом тоже наверняка не был случайностью. И, наконец, кошмар родом из детства в образе Агаты Мюллер полностью выбил его из колеи.
«Так, стоп, Отто, соберись! Ты слишком долго общался с начинающими ведьмами, колдунами и экстрасенсами…». Однако сей нехитрый аутотренинг отчего-то совсем не прокатывал.
Детские обиды были давным-давно прощены.
Но, как выяснилось, не забыты.
Когда Отто застегивал «молнию» на платье «заклятой» подружки, ему внезапно до головокружения, до одури захотелось, чтобы Агата…укусила его за шею. Или ударила кулаком под дых, совсем как в детстве. «Mein Gott, какой бред! С Ритхартом поведешься… Вот уж точно – дурной пример заразителен!».
А в соседней комнате тем временем тоже разгорались вполне себе нешуточные страсти. Ритхарт Кнабе, вывернув на кровать весь свой немалый «готический» гардероб, лихорадочно перебирал вещи. Чего-то явно не хватало, а чего именно – фотограф понять не мог. К тому же, кружевное жабо и трость с набалдашником в виде головы спящего дракона, тоже куда-то запропастились. «Teufel! Наверняка оставил в реквизитной…». Вызвав горничную и даже не удосужившись натянуть на свой обнаженный, сексуальный и жутко привлекательный для женской половины обитателей дома на Александер-штрассе торс хотя бы футболку, он обреченно поплелся в коридор, но вскрикнул от неожиданности и попятился обратно в комнату, наскочив на Лореляй с темным чехлом для одежды на «молнии».
— Was ist das? – осевшим голосом спросил молодой немец.
— Ты же хотел быть на этом концерте полностью упакованным, — девушка, в неподдельном удивлении округлив глаза, потянула «собачку», и Ритхарт Кнабе на мгновение лишился дара речи.
Впервые за него что-то решала девушка.
Искренне обожаемая Mutti, которая, отчаявшись наставить его на путь истинный и вырастить продолжателя их фамилии, в полной безнадеге махнула на него рукой несколько лет назад, конечно же, не в счет.
Будь на месте Лореляй Мюллер другая, он бы всенепременно выставил нахалку вон из своего дома. Но с Лореляй он так поступить не мог. Во-первых, она спасла его и фактически вернула к жизни.
А во-вторых… во-вторых, она была чуть ли не единственной девушкой (после Маргариты и ее подруги Ксении), кто его не раздражал.
Ритхарт потрясенно разглядывал содержимое чехла. «Mein Gott, так вот куда моя одежка подевалась!». Вещи оказались подобранными с тонким, безупречным вкусом. Так, как наверняка сделал бы он сам, если бы озаботился своим туалетом заблаговременно.
— Ну, чего же ты? Переодевайся скорей, die Zeit ist knapp! – поторопила его волшебная фея-крестная голосом Лореляй, и фотограф, словно лунатик, побрел в свои апартаменты. «Teufel, что же это сейчас со мной-то было, а?».
Молодой немец был ослеплен и оглушен. Ничего подобного ранее с ним не происходило. Конечно, он, на правах старшего, иногда собирал Отто на его академические концерты или на вечеринки в клуб, но это было другое.
«Лореляй права, черт побери! Если я буду и дальше зависать, то действительно опоздаю», — с этой мыслью Ритхарт Кнабе принялся торопливо натягивать на себя черные слаксы «под кожу». Белокурая валькирия Мюллер прихорашивалась где-то поблизости, и эта мысль отчего-то впервые, пожалуй, за долгие годы мешала сосредоточиться.
Каждый день в «Энигме» бывали десятки натурщиц в абсолютно разной степени раздетости, но он, Ритхарт Ганс Модест Кнабе, сохранял абсолютное, олимпийское спокойствие, расправляя волосы своих моделей и так далее. Так продолжалось ровным счетом до тех пор, пока однажды, ясным, солнечным июньским утром на пороге его студии не предстала Лореляй Мюллер, упакованная, несмотря на уже ощутимую жару, в лучших традициях Хьюго Босса, играя наручниками и улыбаясь так, что у него болезненно свело под ложечкой и на мгновение потемнело в глазах. Правда, глупостей он все же не натворил. Просто с ошеломляющей ясностью вдруг понял, что всему рано или поздно приходит конец. Тот самый, который является и началом. «Mein Gott, что же я творю?!» — Ритхарт Кнабе ощущал почти панику, необъяснимую, тревожно-желанную, привычными жестами поправляя прическу своей самой любимой модели.
Лореляй Мюллер была особенной, не такой, как другие.
С Лореляй ему было спокойно и надежно, как ни с кем другим. Только, пожалуй, с Отто Райхенау. А работа в фотостудии с фройляйн Мюллер была настоящим праздником. У Лореляй присутствовало чувство времени, она никогда не капризничала и даже сама проявляла инициативу. У девушки оказалась необыкновенная, природная грация, и ему оставалось всего ничего – запечатлеть ее для потомков. И для… себя. Чего уже там греха таить – Ритхарт Кнабе восхищался своей новой знакомой исключительно как толковой натурщицей. А однажды, когда они сидели в уютном кафе на Унтер ден Линден, молодой немец вдруг осознал, что более прекрасной фотомодели и друга (после Отто, конечно) у него еще никогда не было.
— Ритхарт, ты готов? – голос Лореляй вывел его из задумчивости, и фотограф от неожиданности укололся галстучной булавкой.
«Я прямо как жених на выденье», — некстати мелькнула в голове у Ритхарта нелепая мысль, едва он глянул на себя в зеркало. Нетерпеливо тряхнув волосами, молодой немец взял трость и подал руку своей спутнице. Дружба дружбой (теперь он даже отчего-то не был уверен в том, что она между мужчиной и женщиной вообще возможна, однако практика, как выяснилось, показала обратное!), но элементарный этикет предписывал оставаться джентельменом до конца.
…В тот вечер Ритхарт Ганс Модест Кнабе, ровно как и его юный друг, даже не представляли себе, насколько глубоко они заблуждались…
(Продолжение следует)
Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории
Обсуждение (6)
Хоть заново перечитывай, некоторые моменты не помню уже ))