Мария Титарчук
Любимый немец. Глава 12, часть 2
Приветствую всех! Предыдущая часть 12 главы тут:
babiki.ru/blog/proba-pera/152851.html
ВНИМАНИЕ! Во избежание недоразумений, произведение по содержанию относится к разряду 18+ и в нем есть соответствующие иллюстрации. Всех несогласных, несовершеннолетних, а также лиц с тонкой психикой убедительная просьба проходить мимо.
* * *
Преподавательский состав университета стоял на ушах, а переполненные аудитории гудели, словно потревоженные ульи.
Календарь показывал 28 марта, и это был день презентации писателя Евгения Каминского.
Чествовал долгожданного, знаменитого VIP-гостя факультет искусств и дизайна, а посему от художников больше, чем обычно, ожидалось нечто из ряда вон выходящее.
После долгих, мучительных раздумий и горячих дебатов было принято коллегиальное решение посвятить творческий вечер вариациям на тему века девятнадцатого, когда «литература была великой, вера в прогресс – безграничной, а преступления совершались и раскрывались с изяществом и вкусом».
Организацию литературного вечера поручили Ксении Вебер.
«Эту презентацию универ запомнит надолго», — кровожадно урча, словно кошка при виде сочной вызерки, подумала готесса, открывая всемогущий Интернет.
…Через три дня сценарий в условиях строжайшей секретности (даже Хомяк, после фразы: «Дай почитать!» очутился за дверью с напутствием: «Не дождешься!») был готов.
Сложнее дело обстояло с реквизитом. Однако Амалия Карловна с легкостью решила и эту, казалось бы, нерешаемую проблему.
Начало было назначено на девять часов вечера. Фамилия Вебер произвела на ректора должное впечатление, и он даже не спросил, отчего так поздно: партия сказала «надо» — комсомол должен ответить «йес».
— Дресс-код обязателен, — промурлыкала Амалия Карловна, протягивая Московскому распечатки с готических сайтов, сделанные ее внучкой.
— Ретро-наряды в вампирском стиле?! – ахнул Евгений Алексеевич. – А вы часом не заболели, голубушка?
Однако хореографа Вебер в кабинете и след простыл. Остался только богатый, терпко-изысканный шлейф «Мистерии». Тайны. Московский, обреченно вздохнув, снял с базы радиотелефон…
И к нужному времени фойе и второй этаж родной альма-матер были со вкусом задрапированы красным и черным атласом, а коридоры украшены старинными часами и абажурами, статуэтками, вазами и сюрреалистичными картинами в тяжелых рамах. Кроме того, с потолков и со стен свешивались мохнатые пауки, крысы и летучие мыши, а на тумбах из темного дерева зловеще и торжественно восседали чучела черных котов, воронов и сов. Дверные ручки аудиторий были украшены пышными, атласными бантами и кружевами. Несмотря на то, что еще не стемнело, в помещениях удалось создать полумрак, а на стенах то тут, то там виднелись «кровавые» брызги от люминисцентной краски. Зеркала были закрашены серебрянкой, чтобы гости не увидели своего отражения.
Кроме полотен в стиле сюр, на стенах висели довольно мрачные, огромные фото старинных замков, глухих лесов с нечистью, старых кладбищ.
У входа в актовый зал стоял весьма натуралистичный манекен Джека-Потрошителя, от которого некоторые посетители с визгом шарахнулись в сторону, а с его широкого ножа капала искусственная кровь.
А в самом зале, освещенном неровно моргающими, мертвенно-бледными лампами дневного света, как в морге, под жуткую, психоделическую фоновую музыку Ксения Вебер замогильным голосом зачитывала из-за кулис отрывки из произведений виновника торжества. «Раздевайся, девочка. Срывай Душу, милая. Оставь мне свои кости, давай посмотрим на их начало.
Ты слышишь, как буря в твоем сердце кипит от любви и ненависти? Ты слышишь, как просто соединить в себе обещания и ложь? Как сладка и тесна тюрьма твоего тела… Закрой глаза и посмотри… Где ты уже бывала? Кого ты уже переживала?
Я у моря слышал твои крики, под камнем слышал твои стоны. Ты ревела, плакала и смеялась, погруженная в эйфорию близости освобождения. Или… свободы? Ведь тело твое – слишком ненадежное, хрупкое вместилище красоты и порока.
Где грань между прекрасным и безобразным? И есть ли она вообще?
Но тебе уже все равно.
И ты навряд ли вспомнишь, как совсем недавно ты умывала лицо росой и ходила босиком по углям. Волосы твои сокол крылом ласкал, а стопы омывала горячая пустыня…
Твои слезы превращались в осколки пурги, а место в мире всегда было под вопросом смыслов и потерь, движения и радости…
Я слышу, как ты звучишь, родная. Раздевайся, оголи душу, милая…» (источник цитаты: vk.com.witch_houm. Та Самая Ведьма).
По мере чтения «оживали» прозекторские столы по периметру зала и на сцене. «Покойники» некоторое время двигались в манере зомби, а потом, словно стряхнув с себя потусторонний летаргический сон, понемногу ускорялись, разыгрывая эпизоды и мизансцены без единого звука, как в самом первом, немом, черно-белом кино. Все действо время от времени сопровождались демоническим хохотом «преступников» и ледянящими душу вскриками невинных «жертв».
А когда огромные, напольные старинные часы в центре сцены начали бить полночь, то «артисты» замерли в нелепых и жутковатых позах. Все и всех вокруг окутал густой сценический дым, напоминающий молочно-белый туман, в котором кресты и надгробиия с надписью «R.I.P» (англ. Rest In Peace, покойся с миром), равно как и высокая мужская фигура в черном плаще на алой подкладке, почти утратили свои очертания.
Однако, когда туманная дымка рассеялась, зал взорвался восторженными апплодисментами.
А Маргарита почувствовала, как ее сердце, затрепетав пойманной птичкой, стремительно ушло куда-то вниз.
Евгений Каминский в образе самого знаменитого вампира всех времен и народов был необыкновенно хорош собой. Выбеленное, точно алебастровое, точеное лицо и глубоко посаженные, горящие, как угли, глаза делали молодого писателя в избранном им амплуа Похитителя Душ (ибо кровь есть жизнь!) магнетически привлекательным. Причем, настолько, что Ксения Вебер за кулисами невольно вздрогнула, как от удара электричеством, будто перед ней был настоящий Принц Ночи.
Из плоти и крови, насколько это вообще было бы возможно. «Интересно, мне привиделось только что или нет?!» — ошеломленно подумала Ксюша, украдкой глянув на Хомяка, который был ее соведущим и что-то безмятежно мурлыкал себе под нос, и в прострации уставилась в только что прочитанный по всем правилам жанра «хоррор» текст.
Девушку тут же посетило некое смутное чувство, что она упустила между строк нечто очень важное и существенное. Но озарение, не успев даже появиться, помахало на прощание ручкой, совсем как колдунья Инесса, которая лучезарно улыбалась ей из противоположной кулисы. И флюиды убеждения темной музы Евгения были тут, похоже, абсолютно ни при чем. «Померещится же! Причем, в момент икс», — решительно отогнав от себя нелепую, навязчивую идею, плотно угнездившуюся, тем не менее, в ее подсознании, словно моллюск, Ксения Вебер шагнула в приглушенный, призрачный свет софитов. Ободряюще подмигнув Инессе, навстречу ей двинулся Хомяков.
— Средневековье, из лона которого, словно темная Венера из раковины вечной ночи, вышла готика, было вовсе не таким уж радужным временем отважных рыцарей и культа прекрасных дам.
Мрачные нравы царили в Европе в Средние века. Это было жуткое и романтическое время, скажете вы. Средневековье – это не только поклонение Даме Сердца, но и охота на ведьм, костры инквизиции и эпидемии чумы, вселяющие в людей первобытный, сверхъестественный ужас перед необъяснимым и неотвратимым, словно карающая десница судьбы.
Именно тогда люди задумались о бренности земного бытия и о проблеме небытия. Именно тогда люди впервые ощутили вкус страха во всем многообразии его неповторимых оттенков и вариаций. «Memento mori» — таков был девиз средневекового человека. И поэтому квинтэссенцией этой эпохи стал завораживающий, величественный, холодный и неприступный стиль, названный готическим, то есть, варварским, с его острыми углами, символизировавшими стремление к небесам и отрицание всего земного.
А продолжением этого стиля в литературе стал готический остросюжетный роман. Правда, когда мир шагнул в эпоху Возрождения, готика канула в Лету. Попыткой выйти из забвения на рубеже 18-19 веков стали в большинстве своем неудачные бульварные романы о нечисти и «домах с привидениями».
Увы, человечество во все времена жаждало хлеба и зрелищ, и потеряло вкус к истинному ужасу. Классикой жанра этой эпохи можно назвать, пожалуй, «Франкенштейна» Мэри Шелли и творчество Эдгара Аллана По, моего бессменного наставника и вдохновителя…
— Н-да, мальчик от скромности даже не чихнет, — пробормотала себе под нос сидящая в первом ряду Амалия Карловна, с любовью поглаживая обложку «Трех Офелий». Книга была еще даже не начата и припасена для автографа. – Но он талантлив, черт побери! По мог бы гордиться своим учеником.
— В 70-х годах 20 века готика вновь ожила, подхватив лозунг угасающей панк-культуры: «Жить быстро – умереть молодым», весьма преуспев на столь сомнительном, с точки зрения обывателя, поприще…
— Его спич и в самом деле на грани фола, — согласился со своей наставницей Афанасий Петрович.
— Темы смерти, загробного мира и вечного траура пришлись по вкусу мрачным романтикам, чьим излюбленным цветом стал черный, а местами для прогулок, рандеву и фотоссесий – кладбища.
Но Средневековье наложило отпечаток не только на внешний вид этих меланхоличных фаталистов. Эти гротескные личности в роли жертв инквизиции явились в наш мир с напоминаниями о вечной скорби, трауре и бренности бытия. Каждый прожитый день для них словно последний. Словить «золотой момент», пока он не ушел, остановить мгновение и запечатлеть его в музыке, в стихах, на фото, на киноленте, на полотне или на страницах книги – это ли не прекрасно?
«Черт, почему я слышу некий подтекст между строк?! – запаниковал Хомяк, теребя кружевные манжеты, но потом, вспохватившись, взял себя в руки и сделал вид, что поправляет съехавший микрофон. – Где же здесь собака зарыта, а? Эх, жаль, Ольки сегодня нету здесь, в зале!»
— Правда, в глубине души никто из них не собирается умирать, а изысканная, болезненная, утонченная красота смерти – лишь один из способов заявить о себе, выделиться из толпы. Так говорят те, кто не был благословлен самим ангелом бездны Аввадоном, кто ни разу не был по Ту сторону, и для кого смерть – это всего лишь старуха с косой…
С галерки послышался придушенный, немного истеричный смех.
— Но лишь избранные видят за символом скрытый смысл, тайное послание, — объявила Ксения Вебер уже своим, нормальным голосом, когда эмоциональные «охи» и «ахи» в зале немного улеглись.
— Перед вами сегодня тот, кого вместо механизмов и законов бытия всегда интересовали перипетии посмертного существования, — вещал Хомяк, тщетно пытаясь заглушить нарастающую, необъяснимую панику, которая, как черная, космическая дыра, со скоростью света разрасталась и ширилась. – «Загробный» стаж Евгения Каминского всего три года, но за столь короткое время он сотворил невозможное, возведя остросюжетный готический триллер до небывалых высот…
Публика взорвалась восторженными аплодисментами.
— Wie interessant… Der Tod ist natürlich nicht die schreklische, alte Frau, aber die junge, schöne Prinzessin in seine Erzälungen (нем. Как интересно… Смерть и в самом деле не страшная, старая женщина, но прекрасная, юная принцесса в его рассказах), — внезапно услышал Отто за спиной до боли знакомый и дорогой, бархатный, обволакивающий баритон. Такой и с чем не перепутаешь. И узнаешь из тысячи других.
— Ритхарт, что ты здесь делаешь?! – опешил юноша. В следующее мгновение его охватил страх. Волнение перед выступлением со своим сольным номером на рояле куда-то бесследно подевалось, потому что на повестке дня, вернее, вечера, оказалась куда более серьезная проблема.
— Запечатлеваю сие действо для потомков по просьбе фрау Вебер, — последовал невозмутимый ответ.
— Умоляю тебя, будь осторожнее!
— Ich weise, die Gäste müsse uns zusammen nicht sehen (нем. Я знаю, гости не должны видеть нас вместе). Успокойся, мин херц. На сегодняшней потусторонней вечеринке всем будет точно не до нас. Bis zum bald, meine Liebe! (нем. До скорого, любовь моя!)
— Aufviedersehen, — растерянно пробормотал Отто, едва пожав украдкой ледяными, дрожащими пальцами горячую ладонь своего друга. Некоторое время юноша просидел ослепленный и оглушенный. Ему казалось, что о его трепетных чувствах к молодому фотографу уже знают все. «И принесло же Ритхарта в университет именно сегодня… Как все не вовремя!» — Отто начал нервно накручивать на пальцы собственные локоны и плотнее закутался в плащ-крылатку, но и это не помогло. Потом у него потемнело в глазах и он наверняка бы лишился чувств, но положение спасла сидевшая по соседству Маргарита Кипелова. Девушка поднесла к лицу Отто вскрытую ампулу с нашатырем, и терять сознание ему как-то сразу расхотелось.
— Не волнуйся, Отто, ты выступишь лучше всех, — заверила его Рита и накрыла своей ладонью его кисть. Юноша затравленно посмотрел на нее и внутренне подобрался, словно пружина.
Но ощущение живого тепла в конце концов сделало свое дело, и юноша немного успокоился.
— Ну, вот видишь. Таким ты мне нравишься больше, — искренне улыбнулась Маргарита.
А Отто, рассеянно кивнув, глубоко вдохнул и выдохнул, чувствуя, как расслабляется напряженная спина.
— Сказать, что в моих книгах совсем нету вымысла, было бы абсолютно абсурдно, верно? Ведь художественная литература – это не мемуары и не документальная хроника.
Чего там точно нет, так это излишнего фантазерства и вымысла ради него же самого. Все сюжеты моих книг основаны на реальных событиях.
В зале раздались удивленные и недоумевающие возгласы.
— Да, это мой собственный, творческий почерк. Редакторы упрекают меня в излишней экстравагантности. А филистеры и ханжи в один голос твердят, что я слишком заигрался со смыслами и ценностями. Но так ли это на самом деле – решать исключительно вам, мои дорогие читатели. Не ищите в моей новой книге ни скрытых, стрых, как мир и уже порядком набивших оскомину истин, ни ответов на не менее извечный вопрос: «Быть или не быть?». «Искусство ради искусства!» — таков был девиз прерафаэлитов. А посему просто наслаждайтесь путешествием-нисхождением в самую глубокую, потаенную темницу собственной души…
— Teufel, (нем. черт), это просто неслыханно! – всплеснула руками Амалия Карловна. – Но во многом мальчик тысячу раз прав.
— История человечества, как и жизнь каждого из нас, в целом – это движение по спирали. Так и в литературе. Чтобы не улететь с очередной орбиты, нужно нечто качественно новое, иное, не похожее на все то, что создавалось ранее, — выдала Ксения Вебер на одном дыхании, с тревогой всматриваясь в текст сценария в планшете, словно боясь, будто от неверного и какого-то совсем призрачного света софитов между строк всплывет тайнопись, сделанная молоком или «невидимыми» чернилами, совсем как в прошлые века.
«Не надо было вчера на ночь Умберто Эко читать!» — решительно одернула себя готесса.
— И на столь нелегком, тернистом пути творцов всегда совпровождали их музы. Я имею в виду не легких, бесплотных, незримых созданий с лирами в руках, а их вполне реальное, земное воплощение, — голос Ильи Хомякова сорвался и дрогнул.
(Продолжение следует)
Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории
babiki.ru/blog/proba-pera/152851.html
ВНИМАНИЕ! Во избежание недоразумений, произведение по содержанию относится к разряду 18+ и в нем есть соответствующие иллюстрации. Всех несогласных, несовершеннолетних, а также лиц с тонкой психикой убедительная просьба проходить мимо.
* * *
Преподавательский состав университета стоял на ушах, а переполненные аудитории гудели, словно потревоженные ульи.
Календарь показывал 28 марта, и это был день презентации писателя Евгения Каминского.
Чествовал долгожданного, знаменитого VIP-гостя факультет искусств и дизайна, а посему от художников больше, чем обычно, ожидалось нечто из ряда вон выходящее.
После долгих, мучительных раздумий и горячих дебатов было принято коллегиальное решение посвятить творческий вечер вариациям на тему века девятнадцатого, когда «литература была великой, вера в прогресс – безграничной, а преступления совершались и раскрывались с изяществом и вкусом».
Организацию литературного вечера поручили Ксении Вебер.
«Эту презентацию универ запомнит надолго», — кровожадно урча, словно кошка при виде сочной вызерки, подумала готесса, открывая всемогущий Интернет.
…Через три дня сценарий в условиях строжайшей секретности (даже Хомяк, после фразы: «Дай почитать!» очутился за дверью с напутствием: «Не дождешься!») был готов.
Сложнее дело обстояло с реквизитом. Однако Амалия Карловна с легкостью решила и эту, казалось бы, нерешаемую проблему.
Начало было назначено на девять часов вечера. Фамилия Вебер произвела на ректора должное впечатление, и он даже не спросил, отчего так поздно: партия сказала «надо» — комсомол должен ответить «йес».
— Дресс-код обязателен, — промурлыкала Амалия Карловна, протягивая Московскому распечатки с готических сайтов, сделанные ее внучкой.
— Ретро-наряды в вампирском стиле?! – ахнул Евгений Алексеевич. – А вы часом не заболели, голубушка?
Однако хореографа Вебер в кабинете и след простыл. Остался только богатый, терпко-изысканный шлейф «Мистерии». Тайны. Московский, обреченно вздохнув, снял с базы радиотелефон…
И к нужному времени фойе и второй этаж родной альма-матер были со вкусом задрапированы красным и черным атласом, а коридоры украшены старинными часами и абажурами, статуэтками, вазами и сюрреалистичными картинами в тяжелых рамах. Кроме того, с потолков и со стен свешивались мохнатые пауки, крысы и летучие мыши, а на тумбах из темного дерева зловеще и торжественно восседали чучела черных котов, воронов и сов. Дверные ручки аудиторий были украшены пышными, атласными бантами и кружевами. Несмотря на то, что еще не стемнело, в помещениях удалось создать полумрак, а на стенах то тут, то там виднелись «кровавые» брызги от люминисцентной краски. Зеркала были закрашены серебрянкой, чтобы гости не увидели своего отражения.
Кроме полотен в стиле сюр, на стенах висели довольно мрачные, огромные фото старинных замков, глухих лесов с нечистью, старых кладбищ.
У входа в актовый зал стоял весьма натуралистичный манекен Джека-Потрошителя, от которого некоторые посетители с визгом шарахнулись в сторону, а с его широкого ножа капала искусственная кровь.
А в самом зале, освещенном неровно моргающими, мертвенно-бледными лампами дневного света, как в морге, под жуткую, психоделическую фоновую музыку Ксения Вебер замогильным голосом зачитывала из-за кулис отрывки из произведений виновника торжества. «Раздевайся, девочка. Срывай Душу, милая. Оставь мне свои кости, давай посмотрим на их начало.
Ты слышишь, как буря в твоем сердце кипит от любви и ненависти? Ты слышишь, как просто соединить в себе обещания и ложь? Как сладка и тесна тюрьма твоего тела… Закрой глаза и посмотри… Где ты уже бывала? Кого ты уже переживала?
Я у моря слышал твои крики, под камнем слышал твои стоны. Ты ревела, плакала и смеялась, погруженная в эйфорию близости освобождения. Или… свободы? Ведь тело твое – слишком ненадежное, хрупкое вместилище красоты и порока.
Где грань между прекрасным и безобразным? И есть ли она вообще?
Но тебе уже все равно.
И ты навряд ли вспомнишь, как совсем недавно ты умывала лицо росой и ходила босиком по углям. Волосы твои сокол крылом ласкал, а стопы омывала горячая пустыня…
Твои слезы превращались в осколки пурги, а место в мире всегда было под вопросом смыслов и потерь, движения и радости…
Я слышу, как ты звучишь, родная. Раздевайся, оголи душу, милая…» (источник цитаты: vk.com.witch_houm. Та Самая Ведьма).
По мере чтения «оживали» прозекторские столы по периметру зала и на сцене. «Покойники» некоторое время двигались в манере зомби, а потом, словно стряхнув с себя потусторонний летаргический сон, понемногу ускорялись, разыгрывая эпизоды и мизансцены без единого звука, как в самом первом, немом, черно-белом кино. Все действо время от времени сопровождались демоническим хохотом «преступников» и ледянящими душу вскриками невинных «жертв».
А когда огромные, напольные старинные часы в центре сцены начали бить полночь, то «артисты» замерли в нелепых и жутковатых позах. Все и всех вокруг окутал густой сценический дым, напоминающий молочно-белый туман, в котором кресты и надгробиия с надписью «R.I.P» (англ. Rest In Peace, покойся с миром), равно как и высокая мужская фигура в черном плаще на алой подкладке, почти утратили свои очертания.
Однако, когда туманная дымка рассеялась, зал взорвался восторженными апплодисментами.
А Маргарита почувствовала, как ее сердце, затрепетав пойманной птичкой, стремительно ушло куда-то вниз.
Евгений Каминский в образе самого знаменитого вампира всех времен и народов был необыкновенно хорош собой. Выбеленное, точно алебастровое, точеное лицо и глубоко посаженные, горящие, как угли, глаза делали молодого писателя в избранном им амплуа Похитителя Душ (ибо кровь есть жизнь!) магнетически привлекательным. Причем, настолько, что Ксения Вебер за кулисами невольно вздрогнула, как от удара электричеством, будто перед ней был настоящий Принц Ночи.
Из плоти и крови, насколько это вообще было бы возможно. «Интересно, мне привиделось только что или нет?!» — ошеломленно подумала Ксюша, украдкой глянув на Хомяка, который был ее соведущим и что-то безмятежно мурлыкал себе под нос, и в прострации уставилась в только что прочитанный по всем правилам жанра «хоррор» текст.
Девушку тут же посетило некое смутное чувство, что она упустила между строк нечто очень важное и существенное. Но озарение, не успев даже появиться, помахало на прощание ручкой, совсем как колдунья Инесса, которая лучезарно улыбалась ей из противоположной кулисы. И флюиды убеждения темной музы Евгения были тут, похоже, абсолютно ни при чем. «Померещится же! Причем, в момент икс», — решительно отогнав от себя нелепую, навязчивую идею, плотно угнездившуюся, тем не менее, в ее подсознании, словно моллюск, Ксения Вебер шагнула в приглушенный, призрачный свет софитов. Ободряюще подмигнув Инессе, навстречу ей двинулся Хомяков.
— Средневековье, из лона которого, словно темная Венера из раковины вечной ночи, вышла готика, было вовсе не таким уж радужным временем отважных рыцарей и культа прекрасных дам.
Мрачные нравы царили в Европе в Средние века. Это было жуткое и романтическое время, скажете вы. Средневековье – это не только поклонение Даме Сердца, но и охота на ведьм, костры инквизиции и эпидемии чумы, вселяющие в людей первобытный, сверхъестественный ужас перед необъяснимым и неотвратимым, словно карающая десница судьбы.
Именно тогда люди задумались о бренности земного бытия и о проблеме небытия. Именно тогда люди впервые ощутили вкус страха во всем многообразии его неповторимых оттенков и вариаций. «Memento mori» — таков был девиз средневекового человека. И поэтому квинтэссенцией этой эпохи стал завораживающий, величественный, холодный и неприступный стиль, названный готическим, то есть, варварским, с его острыми углами, символизировавшими стремление к небесам и отрицание всего земного.
А продолжением этого стиля в литературе стал готический остросюжетный роман. Правда, когда мир шагнул в эпоху Возрождения, готика канула в Лету. Попыткой выйти из забвения на рубеже 18-19 веков стали в большинстве своем неудачные бульварные романы о нечисти и «домах с привидениями».
Увы, человечество во все времена жаждало хлеба и зрелищ, и потеряло вкус к истинному ужасу. Классикой жанра этой эпохи можно назвать, пожалуй, «Франкенштейна» Мэри Шелли и творчество Эдгара Аллана По, моего бессменного наставника и вдохновителя…
— Н-да, мальчик от скромности даже не чихнет, — пробормотала себе под нос сидящая в первом ряду Амалия Карловна, с любовью поглаживая обложку «Трех Офелий». Книга была еще даже не начата и припасена для автографа. – Но он талантлив, черт побери! По мог бы гордиться своим учеником.
— В 70-х годах 20 века готика вновь ожила, подхватив лозунг угасающей панк-культуры: «Жить быстро – умереть молодым», весьма преуспев на столь сомнительном, с точки зрения обывателя, поприще…
— Его спич и в самом деле на грани фола, — согласился со своей наставницей Афанасий Петрович.
— Темы смерти, загробного мира и вечного траура пришлись по вкусу мрачным романтикам, чьим излюбленным цветом стал черный, а местами для прогулок, рандеву и фотоссесий – кладбища.
Но Средневековье наложило отпечаток не только на внешний вид этих меланхоличных фаталистов. Эти гротескные личности в роли жертв инквизиции явились в наш мир с напоминаниями о вечной скорби, трауре и бренности бытия. Каждый прожитый день для них словно последний. Словить «золотой момент», пока он не ушел, остановить мгновение и запечатлеть его в музыке, в стихах, на фото, на киноленте, на полотне или на страницах книги – это ли не прекрасно?
«Черт, почему я слышу некий подтекст между строк?! – запаниковал Хомяк, теребя кружевные манжеты, но потом, вспохватившись, взял себя в руки и сделал вид, что поправляет съехавший микрофон. – Где же здесь собака зарыта, а? Эх, жаль, Ольки сегодня нету здесь, в зале!»
— Правда, в глубине души никто из них не собирается умирать, а изысканная, болезненная, утонченная красота смерти – лишь один из способов заявить о себе, выделиться из толпы. Так говорят те, кто не был благословлен самим ангелом бездны Аввадоном, кто ни разу не был по Ту сторону, и для кого смерть – это всего лишь старуха с косой…
С галерки послышался придушенный, немного истеричный смех.
— Но лишь избранные видят за символом скрытый смысл, тайное послание, — объявила Ксения Вебер уже своим, нормальным голосом, когда эмоциональные «охи» и «ахи» в зале немного улеглись.
— Перед вами сегодня тот, кого вместо механизмов и законов бытия всегда интересовали перипетии посмертного существования, — вещал Хомяк, тщетно пытаясь заглушить нарастающую, необъяснимую панику, которая, как черная, космическая дыра, со скоростью света разрасталась и ширилась. – «Загробный» стаж Евгения Каминского всего три года, но за столь короткое время он сотворил невозможное, возведя остросюжетный готический триллер до небывалых высот…
Публика взорвалась восторженными аплодисментами.
— Wie interessant… Der Tod ist natürlich nicht die schreklische, alte Frau, aber die junge, schöne Prinzessin in seine Erzälungen (нем. Как интересно… Смерть и в самом деле не страшная, старая женщина, но прекрасная, юная принцесса в его рассказах), — внезапно услышал Отто за спиной до боли знакомый и дорогой, бархатный, обволакивающий баритон. Такой и с чем не перепутаешь. И узнаешь из тысячи других.
— Ритхарт, что ты здесь делаешь?! – опешил юноша. В следующее мгновение его охватил страх. Волнение перед выступлением со своим сольным номером на рояле куда-то бесследно подевалось, потому что на повестке дня, вернее, вечера, оказалась куда более серьезная проблема.
— Запечатлеваю сие действо для потомков по просьбе фрау Вебер, — последовал невозмутимый ответ.
— Умоляю тебя, будь осторожнее!
— Ich weise, die Gäste müsse uns zusammen nicht sehen (нем. Я знаю, гости не должны видеть нас вместе). Успокойся, мин херц. На сегодняшней потусторонней вечеринке всем будет точно не до нас. Bis zum bald, meine Liebe! (нем. До скорого, любовь моя!)
— Aufviedersehen, — растерянно пробормотал Отто, едва пожав украдкой ледяными, дрожащими пальцами горячую ладонь своего друга. Некоторое время юноша просидел ослепленный и оглушенный. Ему казалось, что о его трепетных чувствах к молодому фотографу уже знают все. «И принесло же Ритхарта в университет именно сегодня… Как все не вовремя!» — Отто начал нервно накручивать на пальцы собственные локоны и плотнее закутался в плащ-крылатку, но и это не помогло. Потом у него потемнело в глазах и он наверняка бы лишился чувств, но положение спасла сидевшая по соседству Маргарита Кипелова. Девушка поднесла к лицу Отто вскрытую ампулу с нашатырем, и терять сознание ему как-то сразу расхотелось.
— Не волнуйся, Отто, ты выступишь лучше всех, — заверила его Рита и накрыла своей ладонью его кисть. Юноша затравленно посмотрел на нее и внутренне подобрался, словно пружина.
Но ощущение живого тепла в конце концов сделало свое дело, и юноша немного успокоился.
— Ну, вот видишь. Таким ты мне нравишься больше, — искренне улыбнулась Маргарита.
А Отто, рассеянно кивнув, глубоко вдохнул и выдохнул, чувствуя, как расслабляется напряженная спина.
— Сказать, что в моих книгах совсем нету вымысла, было бы абсолютно абсурдно, верно? Ведь художественная литература – это не мемуары и не документальная хроника.
Чего там точно нет, так это излишнего фантазерства и вымысла ради него же самого. Все сюжеты моих книг основаны на реальных событиях.
В зале раздались удивленные и недоумевающие возгласы.
— Да, это мой собственный, творческий почерк. Редакторы упрекают меня в излишней экстравагантности. А филистеры и ханжи в один голос твердят, что я слишком заигрался со смыслами и ценностями. Но так ли это на самом деле – решать исключительно вам, мои дорогие читатели. Не ищите в моей новой книге ни скрытых, стрых, как мир и уже порядком набивших оскомину истин, ни ответов на не менее извечный вопрос: «Быть или не быть?». «Искусство ради искусства!» — таков был девиз прерафаэлитов. А посему просто наслаждайтесь путешествием-нисхождением в самую глубокую, потаенную темницу собственной души…
— Teufel, (нем. черт), это просто неслыханно! – всплеснула руками Амалия Карловна. – Но во многом мальчик тысячу раз прав.
— История человечества, как и жизнь каждого из нас, в целом – это движение по спирали. Так и в литературе. Чтобы не улететь с очередной орбиты, нужно нечто качественно новое, иное, не похожее на все то, что создавалось ранее, — выдала Ксения Вебер на одном дыхании, с тревогой всматриваясь в текст сценария в планшете, словно боясь, будто от неверного и какого-то совсем призрачного света софитов между строк всплывет тайнопись, сделанная молоком или «невидимыми» чернилами, совсем как в прошлые века.
«Не надо было вчера на ночь Умберто Эко читать!» — решительно одернула себя готесса.
— И на столь нелегком, тернистом пути творцов всегда совпровождали их музы. Я имею в виду не легких, бесплотных, незримых созданий с лирами в руках, а их вполне реальное, земное воплощение, — голос Ильи Хомякова сорвался и дрогнул.
(Продолжение следует)
Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории
Обсуждение (2)