Мария Титарчук
Любимый немец. Глава 4
Всем привет! Ну, а мы продолжаем. Начало тут:
babiki.ru/blog/proba-pera/151372.html
ВНИМАНИЕ! Во избежание недоразумений, произведение по содержанию относится к разряду 18+ и в нем есть соответствующие иллюстрации. Всех несогласных, несовершеннолетних, а также лиц с тонкой психикой убедительная просьба проходить мимо.
4.
Оксана Бессонова с нетерпением ожидала эсемес от сына. Когда раскладной «Самсунг» в подставке весело чирикнул, возвещая о прибытии сообщения, женщина отбросила свежий «Космополитен» и вприпрыжку, как девочка-подросток, помчалась в коридор. Кружка с недопитым земляничным чаем кувыркнулась на ковер. Тарой тут же завладел дымчато-серый, упитанный перс Моня, засунув туда усатую морду с пушистыми бакенбардами. Ушастая круглая голова пролезала в емкость далеко не полностью, и Моня, выкидывая заварку, с азартом гонял чашку по полу, как большую шайбу.
«Мама, я в гостях у девчонок-сокурсниц. Не переживай, скоро буду. Целую, Отто».
Оксана Ивановна вздохнула и, вытащив шпильки из волос, взялась за щетку. Ей было сорок два.
Тоненькая, хрупкая, невысокая, с копной тонких, платиновых длинных волос, свежей кожей, которую еще не успели пробороздить предательские морщины бессонных ночей, бытовых неурядиц и неудавшейся личной жизни, и светло-карими, большими глазами на половину тонко вылепленного, изящного лица с высокими скулами, она была «вечной студенткой».
— Мои вечные двадцать лет, — протянула Оксана, любовно вычесывая лежащие на ладони воздушные, блестящие пряди. – Маленькая собачка до старости – щенок.
… Радужное настроение испарилось, как игривые пузырки новогоднего шампанского. Потому что прямо перед ней, словно сытая, королевская кобра в корзинке факира, лежал подарочный, продолговатый сверток для Отто из Германии.
Ко всему прочему, шельмец Моня, умильно мурлыча на всю прихожую, вот уже несколько минут с грацией арабской танцовщицы выписывал «восьмерки» у хозяйских ног, что могло означать только одно – усатый-полосатый натворил очередную пакость.
Так оно и было.
Оксана Ивановна вымыла кружку и убрала заварку, но, вместо того, чтобы отругать домашнего разбойника, взяла на руки его пушистую, восьмикилограммовую тушку.
— Вот так вот, Моник, — грустно вздохнула женщина-эльф, почесывая перса за ухом. – Я мечтала о Рите, понимаешь? А у нас появился Ритхарт.
— Мур-р-р, — согласился Моня и погладил хозяйку по щеке мягкой, мохнатой подушечкой без когтей.
— Мур-р-р, — прозвенело в другом ухе, и это уже был не кот. – С днем святого Валентина тебя, мамочка. Закрой глаза.
Оксана Ивановна послушно зажмурилась. Зашелестела оберточная бумага.
— Теперь можешь открывать.
Женщина восхищенно ахнула. На ее ладони лежало произведение искусства – маленькое, круглое зеркальце, инкрустированное эмалью богатых, нежных, изысканно-пастельных оттенков.
— Отто, это безумно дорого, — растроганно прошептала Оксана Ивановна. – Спасибо тебе, родной, — с этими словами она обняла сына, который был уже на голову выше нее, застегивая у него на шее овальный, чуть выпуклый серебряный медальон. – Я надеюсь, что в нем найдется место и для моей фотографии.
— Мама! – с легким упреком протянул юноша, с нежностью привлекая ее к себе. – Ты у меня самая лучшая.
Это было правдой. Оксана Ивановна не напоминала ему энергичных, волевых, эмансипированных женщин, властных, в чем-то жестких и даже жестоких.
Таких, как Эльза Райхенау.
Невысокая, тоненькая, словно камышовая тростиночка, с добрыми, кроткими глазами грустной лани, его мама нуждалась в заботе и защите, как и он сам.
— Отто, тебе пакет из Берлина, — нехотя «вспомнила» женщина, ревниво наблюдая, как сын взволнованно разворачивает сверток и открывает небольшой, темно-синий, сафьяновый футляр.
— Какая прелесть! – не удержалась Оксана Ивановна, когда Отто извлек из подушечки-сердца серебряные запонки необыкновенной красоты. Две клипсы были выполнены в виде вытянутых, обтекаемых цветов, обсыпанных, точно капельками росы, мелкими стразами. Несмотря ни на что, у Рихарта Кнабе был тонкий вкус.
— Мур-р-р? – полюбопытствовал Моня и, понюхав руку хозяина, сочно, забавну чихнул, учуяв запахи корицы и сладостей.
— Я сейчас накрою на стол, мамуля, — пообещал счастливый, раскрасневшийся Отто и скрылся в ванной. – Кстати, в марте Ритхарт приезжает на пару недель! – крикнул он затем, перекрывая шум воды.
Оксана Ивановна вздрогнула, и подаренное сыном зеркальце едва не выскользнуло из пальцев на пол.
Женщина прошмыгнула в комнату Отто и сняла с полки фотографию, обработанную в мультяшном стиле аниме, на которой ребята были запечатлены вместе.
Она в кторый раз попыталась убедить себя, что все ее страхи беспочвенны. Но ничего не вышло. Оксана Бессонова боялась, что Прекрасный Принц «из Германии туманной» рано или поздно причинит боль ее сыну. В правильных, аристократичных чертах длинноволосого блондина с очаровательными ямочками на щеках, безукоризненными манерами джентельмена проскальзывало нечто едва уловимое и довольно неприятное.
Оксана больше всего не любила почему-то именно их совместную фотографию, раскрашенную вручную и напоминающую больше портрет-скетч, нежели настоящее фото. Когда она смотрела на нее, особенно, долгими, зимними вечерами, ей казалось, что Ритхарт похищает душу ее мальчика, а Отто, доверчивый и открытый, отдает всего себя без остатка. И теперь похититель снова явится за своей добычей. Отто не замечал, что его крадут у него же самого.
Кроме того, Ритхарт Кнабе был старше ее сына на семь лет.
Рядом с уверенным в себе (и даже самоуверенным) молодым человеком Отто с доверчивыми, широко распахнутыми голубыми глазами, нежной, рассеянной улыбкой и живым, ярким румянцем во всю щеку, выглядел младшим братом.
… Внезапно сильный порыв холодного ветра с протяжным, унылым воем (так Белый Призрак последней зимней метели жаловался на приближение тепла) бросил Оксане Ивановне в лицо пригоршню колючей «крупки», и взметнул вверх шелковистые кисти со стеклярусом от кофейно-кремовых гардин с изысканными, прихотливыми арабесками, вышитыми шелком цвета «металлик». И женщина вдруг с пугающей, ошеломляющей ясностью поняла, что означала подаренная ее мальчику в «Вене» поклонником фортепианных концертов благоуханная пассифлора. Сорванные страстоцветы, стремительно раскрывая свою дурманную прелесть, столь же быстро увядают.
Ритхарту Кнабе был нужен не Отто сам по себе, с его богатым, тонким, хрупким, как первый лед, внутренным миром. А его красота, свежесть, молодость.
Оксана поспешно захлопнула раму европакета, но продолжала ощущать холод, словно от чьего-то чужого, постороннего, насмешливого взгляда.
Женщина осторожно развернулась к старинному зеркалу на стене, уже потемневшему от своего более чем почтенного возраста, что придавало ему своеобразную, серебристо-мерцающую, мягкую, винтажную прелесть.
«Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи…».
Вдруг в мутной, призрачной глубине Оксана Ивановна увидела блондина с тонким лицом порочного ангела.
Казалось, Рихарт Кнабе уже здесь, но вместо приветливого: “Guten Abend, Frau Bessonova”, насмешливо, цинично улыбался над ее материнской тревогой…
Оксана Ивановна вздрогнула. Видение исчезло. Женщина словила себя на мысли, что внимательно прислушивается к композиции «Персефоны» “Magic Mirror” (англ. Волшебное зеркало):
«Mirror, Mirror, on the wall
Show me the most dreadful person in the world» (Зеркало, зеркало на стене, покажи самого ужасного человека на свете), — нежно пела Елена Форбс через наушники CD-плеера, лежащего на столе.
Оксана недоверчиво улыбнулась своим мыслям. Она, наверное, задумалась и случайно нажала на «плей». Чего только не привидится под прекрасную, легкую музыку в стиле ретро…
— Мама, ужин готов! – звонко позвал Отто, и Оксана Ивановна, бодро встряхнувшись, как маленькая, пушистая мальтийская болонка, оставила в покое фотографию мальчиков, сладкоголосую, домашнюю кошечку Елену Форбс, и сделала ручкой фамильному зеркалу с его нелепым, немым кино о блондинах с обложки.
…Отто нафаршировал кальмаров рисом с овощами и сыром еще днем, собираясь на репетицию, и теперь морские чудища, подогретые в микроволновке, величественно возлежали посреди стола. Юноша наполнил хрустальный бокал матери красным десертным вином и неожиданно пролил на скатерть несколько капель. В его ясных, голубых глазах появился испуг, а прямая спина напряглась.
Так было много лет назад, когда Эльза Райхенау чуть ли не ежеминутно бралась за ремень.
Оксана Ивановна сделала вид, что ничего не заметила, передавая сыну салат, и Отто успокоился.
— Твое здоровье, мамочка.
Мелодично прозвенел хрусталь.
У Отто точно такой же голос; высокий и чистый, он, внезапно повинуясь некому тайному, внутреннему порыву, менял свой оттенок на противоположный, и в нем проскальзывали глубокие, насыщенные ноты.
У ее сына был контратенор, один из самых редких голосов.
Как жаль, что она не смогла оказаться сегодня на его концерте!
«Мой соловей-разбойник», — с нежностью подумала мать и ласково погладила юношу по голове.
Отто Райхенау проделал слишком долгую дорогу в свой дом.
… Тринадцать лет назад Оксана Бессонова выехала в Германию работать письменным переводчиком на полгода. Проведенное накануне отъезда высокоточное обследование в медицинском центре «Эко» вынесло окончательный вердикт: она безплодна.
Мечты о розовощекой крошке в нарядной колясочке остались только мечтами.
Пассажиры «ТУ-134», вылетевшего из Минска ранним утром, неволно обратили внимание на молодую, подавленную женщину с красивым, но необыкновенно грустным, заплаканным лицом.
Осенний Берлин встретил Оксану Бессонову неприветливой сыростью и густым туманом, который, причудливо клубясь, делал современную европейскую столицу похожей на город-призрак.
Оксана со вздохом подняла воротник светло-серого, приталенного полупальто и спрятала в сумочку «Поцелуй вампира» Эллен Шрайбер. Похождения подростка-готессы по имени Рейвен ее неожиданно увлекли; к тому же, книга была написана жвым языком и здорово отвлекала. Оксане нужно было на время хоть чем-то заполнить звенящую пустоту внутри, в которой уже никогда не затеплится новая жизнь.
Звонок подруги детства Барбары Шмидт оказался совсем некстати. Послушав с минуту «Прощание с Родиной» и убедившись, что Михал Клеофас Огинский затыкаться не собирается, Оксана обреченно открыла «раскладушку», чувствуя, как сердце болезненно сжимается и стремительно проваливается куда-то вниз…
Подруга вышла замуж и заведовала одним из детских домов-интернатов Берлина. Барбара родила троих, сузилась в талии и раздалась в бедрах, став еще привлекательней. А ее, Оксанин живот, никогда не познает родов и останется плоским, делая свою обладательницу похожей на вечную девочку-подростка.
С нее взяли клятвенное обещание прийти вечером в интернат.
— Барбара, я иностранная гражданка, — выдвинула Оксана единственный и весомый аргумент, надеясь, что ее наконец оставят в покое.
Но Барбара Шмидт была не из тех, кто легко сдается.
— За попытку не бьют в нос. Так, кажется, у вас говорят? – уточнила она.
— За спрос не бьют в нос, — устало вздохнула Оксана. Но в интернат пришла, прекрасно понимая: надеятся ей не на что.
… Отто резко выделялся из играющих детей какой-то забитой скромностью и совсем не детской серьезностью. Мальчик разучивал на рояле сложную пьесу, негромко напевая чистым, приятным голосом.
— Наш маленький Моцарт, — трещала Барбара Шмидт. – Схватывает новые ноты на слух с первого раза, представляешь? У него прекрасный голос. Мы на утренниках всегда одеваем его в платьице. Отто в нем такой забавный! Его мать погибла в автокатастрофе год назад. Отец создал новую семью и официально отказался от сына. Ты знаешь, Эльза Райхенау была плохой матерью. Отто знал от нее одни побои…
Оксана слушала подругу вполуха. Перед ней был запуганный, необласканный, замерзающий ребенок. Внезапно мальчик прекратил игру, с минуту внимательно посмотрел на гостью и, сорвавшись с круглого, фортепианного табурета, повис на шее у незнакомой женщины.
Вечером после ухода Оксаны с Отто приключилась истерика. Мальчик, захлебываясь от плача, жалобно звал «фрау в сером с добрыми глазами».
Этой ночью «фрау в сером» почти не спала. Погода испортилась окончательно, но Оксана, закутавшись в куртку, вышла на балкон. В туманной, серой дымке-взвеси из блестящих, мелких капель, как блуждающие огоньки, желтели фонари и фары автомобилей. Год назад, в такую же непогожую, только майскую ночь, на одном из автобанов разбился «Фольксваген» цвета «металлик», и маленький Отто остался один на всем белом свете…
Послушав шум дождя на ночных улицах, молодая женщина зябко поежилась и ушла в тепло. Поставила чайник. А потом пила душистый, липовый цвет, пока не начало светать.
Барбара Шмидт сделала для нее невозможное.
И шестеренки бюрократического механизма начали со скрипом поворачиваться.
Оксана трудилась в переводческом бюро с десяти до пяти. А после пяти начиналась начиналась напряженная, отчаянная борьба за материнство. Она носилась по инстанциям, собирала через посольство документы, стояла в многочасовых очередях, заполняла бесчисленные, длинные анкеты и проходила набившие оскомину собеседования, больше похожие на допрос.
Биографию приемной матери тщательно проверяли.
… День, когда Оксана забирала Отто из интерната, стал для нее вторым днем рождения. Судьба сделала ей самый дорогой подарок. И спросила за него сполна спустя тринадцать лет.
— Отто, я теперь твоя мама. И я буду тебя любить. Ты всегда будешь для меня самым лучшим.
— Что бы ни случилось? – вдруг спросил мальчик, пристально глядя ей в глаза. И женщине стало не по себе от этого серьезного, недетского взгляда.
— Что бы ни случилось, — заверила его Оксана Ивановна, и вдруг осознала всю глубину одиночества ребенка, который оказался нежеланным и, в принципе, никому не нужным.
— Я тоже буду любить тебя, мамочка.
На улице мальчик неожиданно попросился на руки. Шел мелкий дождь, и прохожие немки с удивлением оглядывались на хрупкую, невысокую, молодую фрау, которая, кроме зонтика, тащила на себе довольно большого киндера.
… Контракт с гостеприимным переводческим бюро истек в начале марта. Заснеженный Берлин провожал их снегопадом и холодным, вьюжным ветром. Но Оксана возвращалась в такой же занесенный метелями город над Крононом уже не одна. «А вдруг там уже солнечно и сухо?» — мелькнула в голове нелепая мысль. Женщина улыбнулась. Глупо и самонадеянно ожидать от континентального климата приятных сюрпризов. Но в Гродно действительно ярко светило солнце. А на улицах уже продавались первые тюльпаны. Их плотно сомкнутые, обтекаемые шишечки-бутоны, бруснично-красные и ярко-желтые, казалось, были переполнены ожиданием весны и желанием цветения…
* * *
Отто рос впечатлительным, эмоциональным ребенком. Оксана Ивановна за тринадцать лет н разу не шлепнула его. Сын прилежно учился и радовал ее успехами в музыке.
Однажды Отто, когда ему было восемь, случайно разбил старую вазу из богемского стекла, память о бабушке. И Оксана не стала наказывать сына. Несчастный ребенок, ожидая неминуемой расправы, забился под кровать, и затих там, свернувшись в клубок. Не помогло ничто: ни самые нежные, теплые, искренние слова, ни любимые сладости. Отто выбрался только после того, как Оксана привела детского психолога из соседней квартиры.
… Сосед приходил еще несколько раз, всегда подолгу беседуя с Отто. И, наконец, его маленький пациент успокоился, перестал бояться приемной матери и просыпаться с криком ужаса по ночам от кошмаров. Главной героиней почти каждого из них была Эльза, эмансипированная, властная, авторитарная. И безжалостная, как испанский инквизитор.
Отто по-прежнему дичился девочек и охотно дружил с мальчиками.
Когда ее семнадцатилетний сын привел в дом Ритхарта, Оксана Ивановна поняла, что в какой-то момент она пропустила некий важный, поворотный пункт в жизни Отто. Сознание мальчика оказалось зашифрованным особым кодом, который ни ей, ни специалистам так и не удалось разгадать.
Судьба заломила слишком дорогую цену за свой подарок.
Оксана Ивановна не догадывалась, что ее материнская тревога, преобретя силу импульса, в самый первый день знакомства с бойфрендом сына со скоростью света устремилась во Вселенную и, отразившись в ней, вернулась на землю, обретя плоть и кровь Рихарта Кнабе.
(Продолжение следует)
Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории
babiki.ru/blog/proba-pera/151372.html
ВНИМАНИЕ! Во избежание недоразумений, произведение по содержанию относится к разряду 18+ и в нем есть соответствующие иллюстрации. Всех несогласных, несовершеннолетних, а также лиц с тонкой психикой убедительная просьба проходить мимо.
4.
Оксана Бессонова с нетерпением ожидала эсемес от сына. Когда раскладной «Самсунг» в подставке весело чирикнул, возвещая о прибытии сообщения, женщина отбросила свежий «Космополитен» и вприпрыжку, как девочка-подросток, помчалась в коридор. Кружка с недопитым земляничным чаем кувыркнулась на ковер. Тарой тут же завладел дымчато-серый, упитанный перс Моня, засунув туда усатую морду с пушистыми бакенбардами. Ушастая круглая голова пролезала в емкость далеко не полностью, и Моня, выкидывая заварку, с азартом гонял чашку по полу, как большую шайбу.
«Мама, я в гостях у девчонок-сокурсниц. Не переживай, скоро буду. Целую, Отто».
Оксана Ивановна вздохнула и, вытащив шпильки из волос, взялась за щетку. Ей было сорок два.
Тоненькая, хрупкая, невысокая, с копной тонких, платиновых длинных волос, свежей кожей, которую еще не успели пробороздить предательские морщины бессонных ночей, бытовых неурядиц и неудавшейся личной жизни, и светло-карими, большими глазами на половину тонко вылепленного, изящного лица с высокими скулами, она была «вечной студенткой».
— Мои вечные двадцать лет, — протянула Оксана, любовно вычесывая лежащие на ладони воздушные, блестящие пряди. – Маленькая собачка до старости – щенок.
… Радужное настроение испарилось, как игривые пузырки новогоднего шампанского. Потому что прямо перед ней, словно сытая, королевская кобра в корзинке факира, лежал подарочный, продолговатый сверток для Отто из Германии.
Ко всему прочему, шельмец Моня, умильно мурлыча на всю прихожую, вот уже несколько минут с грацией арабской танцовщицы выписывал «восьмерки» у хозяйских ног, что могло означать только одно – усатый-полосатый натворил очередную пакость.
Так оно и было.
Оксана Ивановна вымыла кружку и убрала заварку, но, вместо того, чтобы отругать домашнего разбойника, взяла на руки его пушистую, восьмикилограммовую тушку.
— Вот так вот, Моник, — грустно вздохнула женщина-эльф, почесывая перса за ухом. – Я мечтала о Рите, понимаешь? А у нас появился Ритхарт.
— Мур-р-р, — согласился Моня и погладил хозяйку по щеке мягкой, мохнатой подушечкой без когтей.
— Мур-р-р, — прозвенело в другом ухе, и это уже был не кот. – С днем святого Валентина тебя, мамочка. Закрой глаза.
Оксана Ивановна послушно зажмурилась. Зашелестела оберточная бумага.
— Теперь можешь открывать.
Женщина восхищенно ахнула. На ее ладони лежало произведение искусства – маленькое, круглое зеркальце, инкрустированное эмалью богатых, нежных, изысканно-пастельных оттенков.
— Отто, это безумно дорого, — растроганно прошептала Оксана Ивановна. – Спасибо тебе, родной, — с этими словами она обняла сына, который был уже на голову выше нее, застегивая у него на шее овальный, чуть выпуклый серебряный медальон. – Я надеюсь, что в нем найдется место и для моей фотографии.
— Мама! – с легким упреком протянул юноша, с нежностью привлекая ее к себе. – Ты у меня самая лучшая.
Это было правдой. Оксана Ивановна не напоминала ему энергичных, волевых, эмансипированных женщин, властных, в чем-то жестких и даже жестоких.
Таких, как Эльза Райхенау.
Невысокая, тоненькая, словно камышовая тростиночка, с добрыми, кроткими глазами грустной лани, его мама нуждалась в заботе и защите, как и он сам.
— Отто, тебе пакет из Берлина, — нехотя «вспомнила» женщина, ревниво наблюдая, как сын взволнованно разворачивает сверток и открывает небольшой, темно-синий, сафьяновый футляр.
— Какая прелесть! – не удержалась Оксана Ивановна, когда Отто извлек из подушечки-сердца серебряные запонки необыкновенной красоты. Две клипсы были выполнены в виде вытянутых, обтекаемых цветов, обсыпанных, точно капельками росы, мелкими стразами. Несмотря ни на что, у Рихарта Кнабе был тонкий вкус.
— Мур-р-р? – полюбопытствовал Моня и, понюхав руку хозяина, сочно, забавну чихнул, учуяв запахи корицы и сладостей.
— Я сейчас накрою на стол, мамуля, — пообещал счастливый, раскрасневшийся Отто и скрылся в ванной. – Кстати, в марте Ритхарт приезжает на пару недель! – крикнул он затем, перекрывая шум воды.
Оксана Ивановна вздрогнула, и подаренное сыном зеркальце едва не выскользнуло из пальцев на пол.
Женщина прошмыгнула в комнату Отто и сняла с полки фотографию, обработанную в мультяшном стиле аниме, на которой ребята были запечатлены вместе.
Она в кторый раз попыталась убедить себя, что все ее страхи беспочвенны. Но ничего не вышло. Оксана Бессонова боялась, что Прекрасный Принц «из Германии туманной» рано или поздно причинит боль ее сыну. В правильных, аристократичных чертах длинноволосого блондина с очаровательными ямочками на щеках, безукоризненными манерами джентельмена проскальзывало нечто едва уловимое и довольно неприятное.
Оксана больше всего не любила почему-то именно их совместную фотографию, раскрашенную вручную и напоминающую больше портрет-скетч, нежели настоящее фото. Когда она смотрела на нее, особенно, долгими, зимними вечерами, ей казалось, что Ритхарт похищает душу ее мальчика, а Отто, доверчивый и открытый, отдает всего себя без остатка. И теперь похититель снова явится за своей добычей. Отто не замечал, что его крадут у него же самого.
Кроме того, Ритхарт Кнабе был старше ее сына на семь лет.
Рядом с уверенным в себе (и даже самоуверенным) молодым человеком Отто с доверчивыми, широко распахнутыми голубыми глазами, нежной, рассеянной улыбкой и живым, ярким румянцем во всю щеку, выглядел младшим братом.
… Внезапно сильный порыв холодного ветра с протяжным, унылым воем (так Белый Призрак последней зимней метели жаловался на приближение тепла) бросил Оксане Ивановне в лицо пригоршню колючей «крупки», и взметнул вверх шелковистые кисти со стеклярусом от кофейно-кремовых гардин с изысканными, прихотливыми арабесками, вышитыми шелком цвета «металлик». И женщина вдруг с пугающей, ошеломляющей ясностью поняла, что означала подаренная ее мальчику в «Вене» поклонником фортепианных концертов благоуханная пассифлора. Сорванные страстоцветы, стремительно раскрывая свою дурманную прелесть, столь же быстро увядают.
Ритхарту Кнабе был нужен не Отто сам по себе, с его богатым, тонким, хрупким, как первый лед, внутренным миром. А его красота, свежесть, молодость.
Оксана поспешно захлопнула раму европакета, но продолжала ощущать холод, словно от чьего-то чужого, постороннего, насмешливого взгляда.
Женщина осторожно развернулась к старинному зеркалу на стене, уже потемневшему от своего более чем почтенного возраста, что придавало ему своеобразную, серебристо-мерцающую, мягкую, винтажную прелесть.
«Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи…».
Вдруг в мутной, призрачной глубине Оксана Ивановна увидела блондина с тонким лицом порочного ангела.
Казалось, Рихарт Кнабе уже здесь, но вместо приветливого: “Guten Abend, Frau Bessonova”, насмешливо, цинично улыбался над ее материнской тревогой…
Оксана Ивановна вздрогнула. Видение исчезло. Женщина словила себя на мысли, что внимательно прислушивается к композиции «Персефоны» “Magic Mirror” (англ. Волшебное зеркало):
«Mirror, Mirror, on the wall
Show me the most dreadful person in the world» (Зеркало, зеркало на стене, покажи самого ужасного человека на свете), — нежно пела Елена Форбс через наушники CD-плеера, лежащего на столе.
Оксана недоверчиво улыбнулась своим мыслям. Она, наверное, задумалась и случайно нажала на «плей». Чего только не привидится под прекрасную, легкую музыку в стиле ретро…
— Мама, ужин готов! – звонко позвал Отто, и Оксана Ивановна, бодро встряхнувшись, как маленькая, пушистая мальтийская болонка, оставила в покое фотографию мальчиков, сладкоголосую, домашнюю кошечку Елену Форбс, и сделала ручкой фамильному зеркалу с его нелепым, немым кино о блондинах с обложки.
…Отто нафаршировал кальмаров рисом с овощами и сыром еще днем, собираясь на репетицию, и теперь морские чудища, подогретые в микроволновке, величественно возлежали посреди стола. Юноша наполнил хрустальный бокал матери красным десертным вином и неожиданно пролил на скатерть несколько капель. В его ясных, голубых глазах появился испуг, а прямая спина напряглась.
Так было много лет назад, когда Эльза Райхенау чуть ли не ежеминутно бралась за ремень.
Оксана Ивановна сделала вид, что ничего не заметила, передавая сыну салат, и Отто успокоился.
— Твое здоровье, мамочка.
Мелодично прозвенел хрусталь.
У Отто точно такой же голос; высокий и чистый, он, внезапно повинуясь некому тайному, внутреннему порыву, менял свой оттенок на противоположный, и в нем проскальзывали глубокие, насыщенные ноты.
У ее сына был контратенор, один из самых редких голосов.
Как жаль, что она не смогла оказаться сегодня на его концерте!
«Мой соловей-разбойник», — с нежностью подумала мать и ласково погладила юношу по голове.
Отто Райхенау проделал слишком долгую дорогу в свой дом.
… Тринадцать лет назад Оксана Бессонова выехала в Германию работать письменным переводчиком на полгода. Проведенное накануне отъезда высокоточное обследование в медицинском центре «Эко» вынесло окончательный вердикт: она безплодна.
Мечты о розовощекой крошке в нарядной колясочке остались только мечтами.
Пассажиры «ТУ-134», вылетевшего из Минска ранним утром, неволно обратили внимание на молодую, подавленную женщину с красивым, но необыкновенно грустным, заплаканным лицом.
Осенний Берлин встретил Оксану Бессонову неприветливой сыростью и густым туманом, который, причудливо клубясь, делал современную европейскую столицу похожей на город-призрак.
Оксана со вздохом подняла воротник светло-серого, приталенного полупальто и спрятала в сумочку «Поцелуй вампира» Эллен Шрайбер. Похождения подростка-готессы по имени Рейвен ее неожиданно увлекли; к тому же, книга была написана жвым языком и здорово отвлекала. Оксане нужно было на время хоть чем-то заполнить звенящую пустоту внутри, в которой уже никогда не затеплится новая жизнь.
Звонок подруги детства Барбары Шмидт оказался совсем некстати. Послушав с минуту «Прощание с Родиной» и убедившись, что Михал Клеофас Огинский затыкаться не собирается, Оксана обреченно открыла «раскладушку», чувствуя, как сердце болезненно сжимается и стремительно проваливается куда-то вниз…
Подруга вышла замуж и заведовала одним из детских домов-интернатов Берлина. Барбара родила троих, сузилась в талии и раздалась в бедрах, став еще привлекательней. А ее, Оксанин живот, никогда не познает родов и останется плоским, делая свою обладательницу похожей на вечную девочку-подростка.
С нее взяли клятвенное обещание прийти вечером в интернат.
— Барбара, я иностранная гражданка, — выдвинула Оксана единственный и весомый аргумент, надеясь, что ее наконец оставят в покое.
Но Барбара Шмидт была не из тех, кто легко сдается.
— За попытку не бьют в нос. Так, кажется, у вас говорят? – уточнила она.
— За спрос не бьют в нос, — устало вздохнула Оксана. Но в интернат пришла, прекрасно понимая: надеятся ей не на что.
… Отто резко выделялся из играющих детей какой-то забитой скромностью и совсем не детской серьезностью. Мальчик разучивал на рояле сложную пьесу, негромко напевая чистым, приятным голосом.
— Наш маленький Моцарт, — трещала Барбара Шмидт. – Схватывает новые ноты на слух с первого раза, представляешь? У него прекрасный голос. Мы на утренниках всегда одеваем его в платьице. Отто в нем такой забавный! Его мать погибла в автокатастрофе год назад. Отец создал новую семью и официально отказался от сына. Ты знаешь, Эльза Райхенау была плохой матерью. Отто знал от нее одни побои…
Оксана слушала подругу вполуха. Перед ней был запуганный, необласканный, замерзающий ребенок. Внезапно мальчик прекратил игру, с минуту внимательно посмотрел на гостью и, сорвавшись с круглого, фортепианного табурета, повис на шее у незнакомой женщины.
Вечером после ухода Оксаны с Отто приключилась истерика. Мальчик, захлебываясь от плача, жалобно звал «фрау в сером с добрыми глазами».
Этой ночью «фрау в сером» почти не спала. Погода испортилась окончательно, но Оксана, закутавшись в куртку, вышла на балкон. В туманной, серой дымке-взвеси из блестящих, мелких капель, как блуждающие огоньки, желтели фонари и фары автомобилей. Год назад, в такую же непогожую, только майскую ночь, на одном из автобанов разбился «Фольксваген» цвета «металлик», и маленький Отто остался один на всем белом свете…
Послушав шум дождя на ночных улицах, молодая женщина зябко поежилась и ушла в тепло. Поставила чайник. А потом пила душистый, липовый цвет, пока не начало светать.
Барбара Шмидт сделала для нее невозможное.
И шестеренки бюрократического механизма начали со скрипом поворачиваться.
Оксана трудилась в переводческом бюро с десяти до пяти. А после пяти начиналась начиналась напряженная, отчаянная борьба за материнство. Она носилась по инстанциям, собирала через посольство документы, стояла в многочасовых очередях, заполняла бесчисленные, длинные анкеты и проходила набившие оскомину собеседования, больше похожие на допрос.
Биографию приемной матери тщательно проверяли.
… День, когда Оксана забирала Отто из интерната, стал для нее вторым днем рождения. Судьба сделала ей самый дорогой подарок. И спросила за него сполна спустя тринадцать лет.
— Отто, я теперь твоя мама. И я буду тебя любить. Ты всегда будешь для меня самым лучшим.
— Что бы ни случилось? – вдруг спросил мальчик, пристально глядя ей в глаза. И женщине стало не по себе от этого серьезного, недетского взгляда.
— Что бы ни случилось, — заверила его Оксана Ивановна, и вдруг осознала всю глубину одиночества ребенка, который оказался нежеланным и, в принципе, никому не нужным.
— Я тоже буду любить тебя, мамочка.
На улице мальчик неожиданно попросился на руки. Шел мелкий дождь, и прохожие немки с удивлением оглядывались на хрупкую, невысокую, молодую фрау, которая, кроме зонтика, тащила на себе довольно большого киндера.
… Контракт с гостеприимным переводческим бюро истек в начале марта. Заснеженный Берлин провожал их снегопадом и холодным, вьюжным ветром. Но Оксана возвращалась в такой же занесенный метелями город над Крононом уже не одна. «А вдруг там уже солнечно и сухо?» — мелькнула в голове нелепая мысль. Женщина улыбнулась. Глупо и самонадеянно ожидать от континентального климата приятных сюрпризов. Но в Гродно действительно ярко светило солнце. А на улицах уже продавались первые тюльпаны. Их плотно сомкнутые, обтекаемые шишечки-бутоны, бруснично-красные и ярко-желтые, казалось, были переполнены ожиданием весны и желанием цветения…
* * *
Отто рос впечатлительным, эмоциональным ребенком. Оксана Ивановна за тринадцать лет н разу не шлепнула его. Сын прилежно учился и радовал ее успехами в музыке.
Однажды Отто, когда ему было восемь, случайно разбил старую вазу из богемского стекла, память о бабушке. И Оксана не стала наказывать сына. Несчастный ребенок, ожидая неминуемой расправы, забился под кровать, и затих там, свернувшись в клубок. Не помогло ничто: ни самые нежные, теплые, искренние слова, ни любимые сладости. Отто выбрался только после того, как Оксана привела детского психолога из соседней квартиры.
… Сосед приходил еще несколько раз, всегда подолгу беседуя с Отто. И, наконец, его маленький пациент успокоился, перестал бояться приемной матери и просыпаться с криком ужаса по ночам от кошмаров. Главной героиней почти каждого из них была Эльза, эмансипированная, властная, авторитарная. И безжалостная, как испанский инквизитор.
Отто по-прежнему дичился девочек и охотно дружил с мальчиками.
Когда ее семнадцатилетний сын привел в дом Ритхарта, Оксана Ивановна поняла, что в какой-то момент она пропустила некий важный, поворотный пункт в жизни Отто. Сознание мальчика оказалось зашифрованным особым кодом, который ни ей, ни специалистам так и не удалось разгадать.
Судьба заломила слишком дорогую цену за свой подарок.
Оксана Ивановна не догадывалась, что ее материнская тревога, преобретя силу импульса, в самый первый день знакомства с бойфрендом сына со скоростью света устремилась во Вселенную и, отразившись в ней, вернулась на землю, обретя плоть и кровь Рихарта Кнабе.
(Продолжение следует)
Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории
Обсуждение (2)