Любимый немец. Главы 1 - 3

Всем добра, дорогие сохоббиты и форумчане! Представляю Вашему вниманию очередной готический триллер, вернее, не совсем очередной, ведь новое, как оказалось — это хорошо забытое старое. ВНИМАНИЕ! Во избежание недоразумений, произведение по содержанию относится к разряду 18+ и в нем есть соответствующие иллюстрации. Всех несогласных, несовершеннолетних, а также лиц с тонкой психикой убедительная просьба проходить мимо. Всехм остальным — велкам на «огонек»! Однако повествование не сколько «об этом», столько о том, что игры с Тьмой, вообще-то, плохо заканчиваются))) Ну, не буду спойлерить. Правда, повесть, начатая еще то ли аж 2011, то ли в 2012 году, планировалась как психоделический артхаус с хэппи-эндом. В определенный момент произведение тихо загнулось на 17 (!) главе и несколько лет пылилось в столе, пока пару месяцев назад до него не дошли мои очумелые ручки литературного маньяка — в одно из рабочих воскресений в музее меня посетило самое что ни на есть настоящее озарение. И Остапа, традиционно, понесло вперед. По кочкам сюжетных перипетий. С шашкой наголо)))

Любимый немец


Ты – в плаще. И дым сигареты.
Дождь. И мокрый асфальт Берлина.
Лица – словно теней портреты.
Храм готический – как картина.

Я тебя дожидаюсь в ванной.
А ты не хочешь ко мне подняться.
Сколько ждать ещё, мой желанный?
Я так хочу тебя вновь бояться.

Я дарю тебе букеты алых слёз из моего запястья,
Я хочу найти ответы на вопрос о том, что значит счастье.

Я – в горячей воде. И вены
Не болят, только кровь струится.
Белым кафелем давят стены.
Жаль, что времени нет проститься…

Сапогом по губам. И плётка.
Поцелуй – словно жгучий перец.
Кокаин, героин и водка.
Ты – мой самый любимый немец…
Я дарю тебе букеты алых слёз из моего запястья
Я хочу найти ответы на вопрос о том, что значит счастье…

Я дарю тебе букеты алых слёз из моего запястья,
Я держу в руках ответы на вопрос о том, что значит счастье… счастье…
Ты мой самый любимый немец…
(Otto Dix, «Любимый немец»).

Пролог
Элегантный черный рояль с нежными белыми клавишами звучал надрывным проникновением. Так дикой, лесной кошкой с глазами-огоньками цвета перезрелого крыжовника падают на вечернюю землю близкие ночные сумерки. Так мотыльки танцуют возле дрожащего пламени свечи, совсем не боясь согреться насмерть.
У клавиш был мягкий ход, и юноша влюбился в инструмент с самого первого вечера в кафе «Вена». Отто Райхенау бережно, как в хрупкую, хрустальную ладью-колыбель, вкладывал в него самого себя.
Пронзительное томление-ожидание, охватывающее весной все живые существа, заставляло извлекать из упругих струн аристократического инструмента трогательные, волнующие звуки.
В кафе было многолюдно, хотя улицы Берлина насквозь промокли от теплого, майского дождя. Он еще не закончился, став слепым и скромным, но многие прохожие складывали разнокалиберные, разноцветные зонты, с радостью подставляя лица солнечным каплям. Весенней щедрой влаге радовались даже полный бюргер, прикрывающий блестящую, огромную лысину свежим номером «Шпигеля», и его лохматая овчарка.
А юноша в кафе за роялем играл без нот. В этот вечер нотная тетрадь ему была не нужна.
— У тебя очень красивые руки. Ты похож на страстоцвет, который мечтает быть сорванным в час заката.
На домино клавиш легла веточка с желтым, полураскрытым бутоном. Цветок источал дурман.
В тот вечер Амалия Карловна Вебер не пришла в «Вену». Иначе это была бы совсем другая история.

1.

В День всех влюбленных зима не собиралась сдавать своих позиций.

Белая Женщина, погружающая все живое на три долгих месяца в глубокий сон, злилась потому, что прекрасно понимала: ее время на исходе. Снег, некогда пушистый и кипенно-белый, отливающий терпкой синевой в волшебных, новогодних сумерках, теперь почернел и являл собой удручающее зрелище.
Улицы и тротуары всего за одну ночь превратились в экстремальный каток, доставивший прохожим немало неприятных минут. Пройти по нему легкой, изящно, танцующей походкой могла только девушка-камикадзе. Но Ксения Вебер и Маргарита Кипелова прекрасно справились со своей задачей.
Девушки вбежали в аудиторию, раскрасневшиеся от быстрой ходьбы на морозном, свежем воздухе, и счастливые без причины. Может быть, просто потому, что им всего по восемнадцать, и первая ссесия, которую все, как вальс, ждут и юоятся, уже позади. А от ссесии до ссесии живут студенты, как известно, весело.
Кто хотел, тот уже пришел, и Канарейка «чистила перышки» перед симпатичными студентами на галерке. Свое прозвище Ирина Даниловна Шпигель получила за любовь к ярким, экстравагантным нарядам.
— У ребят язык не повернулся назвать ее павлином, — пояснила Ксения, плюхаясь на свободный стул, и, стащив с хорошенького, вздернутого носика, украшенного пирсингом-магниткой в виде маленького паучка, круглые солнечные очки, прочла: — «Терновый венец гения. Жизнь и творчество Оскара Уальда». Н-да, странную тему Канарейка выбрала для Дня влюбленных.
Но в этот день в аудитории стояла оглушающая, звенящая тишина. Никто не смеялся и не перешептывался, обсуждая услышанное. Было даже слышно, как скрипят по бумаге обычные шариковые ручки и пафосные «паркеры».
Ксения Вебер превзошла всех.

Кроме того, девушка притащила на лекцию изящную, маленькую, похожую на бонбоньерку, чернильницу в стиле Арт-Нуво, инкрустированную яркой, цветной эмалью, и остро заточенное, павлинье перо.

Ксения нисколько не смущалась, ловя на себе изумленные взгляды однокурсников. Ее ласково называли «наш готический киндерсюрприз» либо попросту «киндер с сюрпризом».
— «Оскар Уальд, рано познавший вкус славы, был неудержим в своих страстях. Кумир женщин и объект привзанности мужчин, Уальд жадно пил из чаши наслаждений… Он так и не заметил мгновения, когда изысканный нектар начал приобретать вкус отравы. Этот кубок он тоже осушил до дна, но уже – в одиночестве…» — читала Ирина Даниловна по памяти бархатным, вкрадчивым голосом строки, пропущенные, словно тоненькая индийская кисея сквозь узенькое детское колечко, через самое сердце.
— Канарейка сегодня в ударе, — сказала себе под нос Ксения Вебер, водя пером по бумаге.
Маргарита внимательно слушала преподавательницу.
У Ирины Даниловны был приятный, обволакивающий альт, которым она превосходно владела, и спокойная, немного ленивая, кошачья грация, которая никогда не стоила ей особого труда.
В окно постучала голая, озябшая ветка, и девушка вдруг с пронзительной остротой ощутила, как ей не хватает весеннего тепла.
Внезапно в тишине аудитории, убаюканной сдержанно-восторженным щебетанием Канарейки, появились новые звуки. Они переплетались, ширились, нарастали, переливались один в другой, создавая атмосфере лекции по зарубежной литературе своеобразный, неповторимый аккомпанемент.
В актовом зале играли на фортепиано.
— “Leuchtfeuer” — улыбнулась Ксюша, взлохмачивая сочно-гранатовую, густую, блестящую гриву волос на голове. Когда, наконец, замер последний аккорд и повисла пауза, девушки приуныли. Ксения – потому что обожала «Illuminate» и желала продолжения банкета, а Маргарита – потому что никогда не слышала ничего более ничего более нежного и трогательного. Казалось, лиричные, глубокие аккорды идут из самого сердца незнакомого музыканта. Инструмент ожил снова, но уже по-другому, спокойнее, мягче, грустнее.
— «Рождение океанид», — задумчиво проговорила Ксюша, подперев щеку рукой в кружевной митенке, разумеется, черной.
— Но лучше всего сказал о себе сам Оскар Уальд, — продолжала журчать Канарейка. – «Боги дали мне многое – и талант, и респектабельное имя, и высокое положение в обществе, и блеск ума, и интеллектуальную дерзость. Я сделал искусство философией, а философию искусством… к чему бы я ни прикасался, будь то драма, роман, рифмованная поэзия, стихотворение в прозе, утонченная игра слов или парадоксальные диалоги – все это облагораживалось неведомой дотоле красотой; в неприкасаемых истинах я отмежевал подлинно истинное от от ложного и в то же время показал, что как истинное, так и ложное – это всего лишь условные представления об окружающем нас мире, рожденные нашим разумом. Искусство для меня всегда являлось высшей фрмой реальности, а реальность – высшей формой художественного вымысла».
Наконец Рита не вынесла щемящей сладости проникновенных звуков, дрожащих на кончиках чьих-то натянутых нервов-струн.

— Я хочу узнать, кто вынимает из меня душу, — сказала она подруге и подняла руку. Ксения Вебер рассеянно и неопределенно кивнув, махнула павлиньим пером, и фонтан фиолетовых брызг полетел в отличника Васю Рогова.
— Осторожней, невеста Франкенштейна! – обиделся тот, в панике вскрывая пакетик бумажных платков.
«Парня спасет только химчистка», — подумала Маргарита, на носочках, как лондонский франт, выбегая из аудитории.
… Девушку ждало горькое разочарование. Сцена была пуста. «Ну, вот, вечно со мной так. Кончен бал, погасли свечи». Горько вздохнув, Рита опустилась на ближайшее складное кресло. В огромном помещении стояла ощутимая прохлада; спинка сидения была жесткой и неудобной, но Маргарита не обращала на это никакого внимания.
Возвращаться на лекцию отчего-то расхотелось.
Казалось, даже стены дышали свежими воспоминаниями о музыке, недавно прозвучавшей в них.
Наконец девушка поднялась на сцену и осторожно присела на полированный вертящийся стул. На подставке-пюпитре остался листок с нотами «Океанид» «Персефоны».
На клавиатуре лежал огромный, желто-лиловый бутон.
Пассифлора.
Рита понюхала цветок. Полураскрытые лепестки источали нежнейший аромат.
Вдруг внимание девушки привлек небольшой предмет. Маргарита наклонилась и подняла оброненную неизвестным маэстро черную кружевную митенку, наподобие тех, в которых пришла на лекцию Ксюша Вебер.

2.

Эльза Райхенау ждала здорового, крепкого малыша. Она всегда мечтала о сыне. Она хотела, чтобы из него вырос настоящий, сильный мужчина, рыцарь без страха и упрека. Именно таким был ее отец.
Когда ультразвуковое исследование показало мальчика, Эльза обрадовалась.
Последние четыре месяца пролетели, как четыре дня. Хотелось поскорее разрешиться от бремени и, затянувшись модным, широким поясом, вновь почувствовать талию. Вновь почувствовать себя женщиной. Выкрасить безобразно отросшие волосы в «светлую платину» и наконец привести в порядок обломанные, пожелтевшие ногти. «Увы, материнство не красит», — подумала Эльза, проводя щеткой по волосам. Гертруда поставила ей роды на восьмое октября. До назначенного срока оставалось всего три дня, но в определенный момент что-то пошло не так. Ральф, уехавший накануне по делам к семье во Франкфурт, до сих пор еще не позвонил. Его мобильный был отключен. Не отвечал и франкфуртский телефон.
… Эльза дрожащими руками убрала в альбом фотографию худощавого мужчины в форме офицера СС.

Неужели фрау Хазе, мать Ральфа, что-то все-таки прознала?
— Что же ты натворил, дедуля? – в отчаянии прошептала молодая немка.
Уже к вечеру Эльза не находила себе места от беспокойства, а когда на следующее утро у нее внезапно начались схватки, Ральфа тоже рядом не оказалось. К счастью, ее зашла проведать соседка.
— Матильда, я, кажеться, рожаю, — жалобно сказала Эльза.
— Nur, gutt (нем. Ну, хорошо), — кивнула та и спокойно набрала «девятьсот одиннадцать».
— Пакет. Не забудь пакет, — простонала сквозь зубы фрау Райхенау, пока незванная, но подвернувшаяся весьма кстати гостья натягивала на нее пальто и шляпу. От очередного приступа потемнело в глазах.
В карете «скорой помощи» Эльзе вроде полегчало. Правда, вместо Ральфа ее сопровождала Матильда Кацхен, добрая в сущности и готовая помочь, но бестолковая особа. Однако на этот раз фрау Кацхен сделала все, как надо, и крепко прижимала к себе пакет со всем необходимым для роддома.
— Sei nicht blös (нем. Не будь глупой), — с пуританской серьезностью, менторским тоном проговорила Матильда. – Alle Frauen früher oder später die Kinder zur Welt bringen. Es ist natürlich (нем. Все женщины рано или поздно рожают. Это естественно).
…Эльза рожала сама.
Роды оказались на удивление легкими. И вот, наконец, долгожданный момент настал.
— Sie haben den Junge geboren! (нем. У вас мальчик) – улыбнулась пожилая акушерка, протягивая молодой матери пищащий новорожденный комочек.
— Wer ist das? (нем. Кто это) – растерялась Эльза, всматриваясь в личико малыша. – Das ist ein Madchen! (нем. Это девочка).
— Nein, es ist der Junge (нем. Нет, это мальчик), — возразила акушер и распеленала ребенка. – Sie sind schöne Frau. Seine Sohn ahnelt sich sehr! (нем. Вы красивая женщина. Ваш сын очень на вас похож).
«Лучше бы он походил на этого предателя Ральфа!» — подумала Эльза, в прострации передавая новорожденного медсестре.
… Молодая мать возилась с ним на автопилоте, скорее, следуя материнскому инстинкту, заложенному в каждой дочери Евы, нежели от сердечной теплоты. По возвращении домой маленький Отто (фрау Райхенау назвала ребенка в честь своего отца, не надеясь, впрочем, что имя хоть сколько-либо положительно повлияет на его судьбу) орал, не переставая, необыкновенно высоким для мальчика фальцетом.
«Какой странный у него голос!» — думала Эльза, яростно встряхивая колыбельку. Сын раздражал ее с самых первых дней своей непохожестью на обычных, новорожденных карапузов.
Искать в Отто дорогие сердцу, фамильные мужественные черты оказалось делом неперспективным и неблагодарным: лицом странный, болезненный, крикливый мальчик с каждым днем все больше походил на хорошенькую девочку. В ребенке было что-то иностранное, нездешнее, и матери оставалось только ругать себя за так до сих пор и не составленное генеологическое древо.
Фрау Райхенау заподозрила бы в мальчике семитскую кровь, если бы не ее, Эльзины, голубые глаза и тонкие черты лица. И черные волосы Ральфа, будь он неладен.
По мнению Эльзы, Отто рос Недотыком. Фрау Райхенау частенько называла сына именно так. С ним не очень охотно играли мальчики и не любили девочки. Ребятам во дворе ничего не стоило его обидеть. Особенно его третировали сестры-близняшки Мюллер из соседнего дома, и Отто приходил домой в синяках, потому что не мог дать девчонкам сдачи, чем приводил в бешенство свою мать. «Ты слабая, бесхарактерная тряпка!» — визжала фрау Райхенау, а ее четырехлетний сын спешил убраться восвояси, чтобы не получить очередную трепку от разъяренной родительницы, у которой в таких случаях была тяжелая рука. Мальчику влетало за все: за разбросанные игрушки, за сдвинутые на столе бумаги, за брошенный в кресле букварь.
Отто безропотно переносил побои.
Он по-своему был привязан к матери и… боялся ее. Боялся панически, до потери пульса.
Фрау Райхенау, казалось, всеми силами старалась внушить сыну, что он – ошибка природы. «Как он посмел обмануть мои ожидания?!» — думала молодая немка, наблюдая, как Отто терпеливо, старательно набирает в буквенной кассе слова.
— Опять у тебя в слове «Tchüβ» ошибка! – закричала она, хватаясь за ремень.
Эльза вымещала на ребенке свое раздражение за раскрытую семейную тайну, за неудавшуюся личную жизнь, за разбитые иллюзии. У нее не было и тени мысли о том, что во всем виновата была исключительно она сама. Она солгала Ральфу, вернее, скрыла от него правду, что, в принципе, одно и то же. Эльза, незадолго до того, как стать матерью, вовсе не отказывала себе во всевозможных удовольствиях, таких как, например, бокал вина перед обедом или ментоловая, дамская сигарета в мундштуке. А по кредитам рано или поздно приходится платить. Однако она не хотела признаваться в этом перед самой собой, считая себя безупречной немецкой фрау.
И за свой кредит удовольствий Эльза заплатила дорогую цену.
… В этот день она не думала ни о чем, кроме вечеринки у друзей в предместье Берлина. Вечеринка обещала удовольствие. А, самое главное – несколько часов отдыха от Недотыка, который с возрастом становился все беспокойнее и требовал повышенного внимания. С Отто осталась Матильда Кацхен. Эльза отбыла в два часа дня, пообещав вернуться не позже десяти.
Фрау Кацхен и ее маленький подопечный прибрались в квартире, пересадили цветы, побегали по магазинам и посмотрели старую кинокомедию. А потом Отто притащил ватман и акварели.
— Матильда, у меня закончилась синяя, — сказал вдруг Отто в начале десятого. – Я не нарисую сегодня океан.
Заметив, что у мальчугана глаза на мокром месте, фрау Кацхен поспешила в свои квадратные метры – поискать краски в детской. Это оказалось делом не из легких, особенно, если учесть тот факт, что очаровательные, белокурые ангелочки Ганс и Михаэль, уехав на выходные к бабушке, оставили на своей территории удивительный бардак. Наконец акварели были найдены.
Отто и в самом деле чуть не плакал.
Упражнения в живописи затянулись. Любители изящных искусств вспохватились только тогда, когда напольные часы из вишневого дерева пробили четверть полуночи. Матильда, ругая себя за беспечность, отчаянно трясущимися руками набрала дом семьи Браун. Ответил Готфрид. Телефонная трубка выскользнула у фрау Кацхен из рук, потому что Эльза Райхенау покинула коттедж Браунов в половине десятого.

* * *
Электронные часы на приборной доске показывали двадцать один тридцать шесть, когда Эльза, чертыхаясь, заводила свой «Фольксваген» цвета «металлик». Она немного перебрала на вечеринке у Браунов, поэтому ключи от машины периодически оказывались на асфальте. Ох, уж эта Эвелина Браун со своей русской традицией «пей до дна!». Еще в университете Валя Соколова любила «погудеть», но, став фрау, ничуть не изменилась.
Оставалось только надеятся на отсутствие постов.
Эльза наконец завела машину и включила «дворники». Началась гроза, и с неба хлынул проливной дождь. Погода в мае такая капризная и непредсказуемая…
Эльза выехала на автобан. Видимость упала, приходилось ползти черепашьим шагом. Двадцать один сорок семь. Молодая немка нажала на акселератор. Самое позднее в половине одиннадцатого Недотыка нужно укладывать спать, иначе, сонный и дохлый, он изведет ее завтра своими капризами. А Матильда Кацхен для Отто не авторитет.
Эльза не заметила, как выскочила на встречную полосу. Фрау Райхенау наконец поняла – что-то пошло не так. Но уже было слишком поздно.
Длинный, как сигара, вэн появился внезапно, словно черт из табакерки…
… Эльза Райхенау была плохой матерью.

3.

— Смотри, тетеря, куда едешь!
Джип-внедорожник нещадно занесло на обледенелой дороге, сверкающей, точно свежезалитый каток.
Маргарита не сразу поняла, что кричит ей в самое ухо сидящая по соседству Ксюша Вебер, но по тормозам ударила.

В мутном от снегопада, белом, рассеянно-призрачном свете фар мелькнула тонкая, изящная фигура длинноволосого юноши в черном приталенном пальто и фетровой шляпе. Или, все-таки, хорошенькой, миловидной девушки?
— Вопрос на засыпку: мальчик или девочка? – пробурчала Ксения, читая мысли подруги. – Поздравляю, ты придавила человека. Говорила же тебе: покупай изящный «жучок» в стиле ретро, а не танк-вездеход. Пошли, Шумахер!

Мелко семеня, как две японские гейши, девушки обошли капот, усиленный спереди мощным бампером.
Сбитый Маргаритой юноша беспомощно лежал в снегу, и крупные белые хлопья-мухи заметали его лицо и темные, растрепанные, блестящие волосы. Осторожно переступив длинные, стройные ноги незнакомца, Рита наклонилась и расстегнула ворот пальто, чтобы найти пульс. Внезапно пострадавший вздрогнул, как от разряда электрошокера и резко сел, болезненно вскрикнув.
Сердце девушки заполнила радость-эйфория.
— Эй, ты в порядке?
— Да, наверное. Прости, я задумался и угодил под колеса твоего джипа. В общем, я пойду, ладно? – сказал юноша неожиданно высоким, но приятным голосом редкого, насыщенного тембра. Словно кто-то невзначай открыл музыкальную шкатулку.
— Сидеть!!! – командирским голосом рявкнула Ксения, и несчастный снова растянулся на снегу в полуобморочном состоянии.
— Придется действовать по плану «Б», — вздохнула Маргарита. – Ксенька, открой, пожалуйста, заднюю дверцу.
— Куда мы повезем спящего красавца? В травмапункт? – живо поинтересовалась Ксения у подруги, когда они втащили юношу в салон.
— Я не хочу в больницу, — слабо пискнул тот.
— К тебе в Южный, Ксюша, — ответила Маргарита, заводя мотор. Джип мягко, послушно заурчал, как домашний, сытый кот, подошедший приласкаться к любимой хозяйке. – Твоя бабушка будет в Баден-Бадене до понедельника. А мои мама с папой наверняка уже дома.
— Mein Gott! (нем. Боже мой) – с нескрываемым ужасом проронил юноша.
— Вот именно, — поддержала его Ксения. – Моя старая перечница может вернуться в любой момент.
— Не вернется, — уверенно возразила Маргарита, осторожно разворачиваясь в сторону поселка.
… Белая Женщина решила еще раз доказать городу, кто в нем хозяин.

Белые мухи роились перед смотровым стеклом, и «дворники» работали на пределе. Сияющие хлопья с тихим шелестом лепили на окнах машины свой замысловатый узор, который не шел ни в какое сравнение с морозным ледяным узором.

… Юноша затих на заднем сидении, ожидая неминуемой, привычной инквизиции в виде дежурных прикосновений. Нужно придать блеска глазам, иначе красноволосая особа, острая на язык, назовет его, всего скорее, «замороженным тунцом» и будет права. Отто украдкой достал из кармана маленькое зеркальце. Придать блеска не получилось. И вряд ли получиться. С лица схлынули все краски, а под наглухо застегнутым воротником-стойкой пальто отчаянно пульсировала яремная вена. «Еще бы, далеко не каждый день попадаешь под авто».
— Краше в гроб кладут, — объявила Ксения, зажигая свет в просторном холле коттеджа. – Как тебя звать-то, Призрак Оперы?
— Отто Райхенау, — тихо ответил юноша. После встречи с тандемом «капот джипа плюс его «намордник»-бампер» ныло все тело. Оно казалось одним большим синяком. Наутро, наверное, так оно и будет. И невыразимо хотелось прилечь.
Маргарита прочитала его мысли. Девушка провела Отто в гостиную подруги, легонько толкнула его на диван и присела рядом. Казалось, сбивать юношей джипом поздними зимними вечерами было ей не впервой.
— Дай, я тебя осмотрю, — мягко сказала Рита.
— Она на тебе готовится к зачету по ОБЖ, — хихикнула Ксюша и обратилась к подруге. – Маргоша, а, может, ты его и в самом деле Лилии Федоровне продемонстрируешь в качестве подопытного? Стукнешь по темечку чем-нибудь, а потом будешь откачивать.
В глазах юноши появился ужас.
— Добрая ты девочка, Ксюша, — с неодобрением покачала головой Маргарита.
Тревога была ложной. К счастью для девушек, Отто оказался цел и невредим, отделавшись только ушибами. И испугом.
Ксения Вебер, сказав, что не может доверить чайную церемонию домработнице Ладе, исчезла на кухне, оставив после себя праздничный, карнавально-яркий шлейф туалетной воды «Мисс Панк» и Горена Бреговича в ноутбуке.
Отто бродил по гостиной, с удовольствием рассматривая обтекаемо-плавные безделушки, тонко стилизованные под «сецессион».
Наконец юноша решился подойти к белому роялю в углу комнаты.
— Можно? – тихо спросил Отто, с трудом сдерживая дрожь нетерпения.
— Валяй. Думаю, Ксения Батьковна не обидится, — разрешила Маргарита.
Юноша импровизировал. Он улавливал на лету незнакомые мелодии, быстро схватывал мотив, извлекая из сердца инструмента переливные, чарующие звуки, по-своему изысканно передающие пряный, южнославянский колорит.
Маргарита слушала импровизации, завороженная нежной прелестью известных мелодий, которые получили свое второе дыхание под тонкими, прекрасно поставленными опытным педагогом, ухоженными руками с длинными, нервными пальцами.
Рита наконец внимательно рассмотрела Отто и нашла его привлекательным. И даже по-своему красивым.

У юноши был нежный овал очень светлого, свежего лица, розовые, скульптурно очерченые губы, высокие скулы, темные, словно нарисованные, брови вразлет и выразительные, миндалевидные, чуть удлинненные глаза удивительного оттенка, не прозрачно-бирюзового с темным ободком, неприятного и отталкивающего; и это был не голубой «электрик», который сам по себе встречается в природе крайне редко и чаще всего достигается при помощи контактных линз.
Глаза юноши имели ровный цвет светло-голубых индийских топазов.
Отто улыбался, обнажая белоснежные, мелкие, ровные зубы, отчего на щеках появлялись очаровательные ямочки, и нетерпеливо откидывал за спину блестящие, черные волосы, которые опускались ниже лопаток.
— Чай подан, — церемонно возвестила Ксения и замерла с подносом в восхищении. – Отто, да ты у нас человек-оркестр!
— Я люблю экспромты, — признался юноша, мило покраснел и неловко вскочил, едва не наступив на довольно крупную черепаху, которая степенно нарезала круги по огромной гостиной Веберов.

— Осторожней, Отто, не придави Тортилку, — улыбнулась Маргарита и подняла рептилию с паркета. Черепахе явно не понравилось, что ее «физкультминутку» прервали столь нахальным, бесцеремонным образом. И поэтому, когда Отто погладил ее по голове, Тортилла, недолго думая, цапнула за палец наглого юнца. На месте укуса тут же проступила красная полоска. «У него очень чувствительная кожа», — отметила Маргарита, и внутри у нее что-то болезненно шевельнулось.
… Ксюша подала белоснежный сервиз из мейсенского фарфора, приобретенный ее бабушкой в Германии очень давно, но не потерявший своей первозданной белизны и свежести: Лада прекрасно знала свое дело. Чашки, сахарница, блюдца, молочник и даже заварочный чайник напоминали приоткрытые створки причудливых раковин удивительной красоты с полупрозрачными стенками. Ксения любила сервиз именно за его неповторимый, мерцающий эффект, который создавал налитый в чашки чай.
— «Нахальный фрукт», — пояснила Маргарита, когда Отто вопросительно глянул в свою пиалу. Юноша застенчиво улыбнулся, отчего на щеках снова появились ямочки, мелкими, аккуратными глотками, как женщина, отпивая душистый, фруктово-ягодный, байховый напиток. Передавая Ксюше через него сахарницу, Рита почувствовала, как напряжена идеально прямая, словно спица, худая спина. И, не отдавая себе отчета, машинально погладила ее. Ксения едва не шмякнула на пол заварочный чайник, а Отто поперхнулся.
Других инцидентов не было.
Тортилла переползала по камчатой скатерти от блюдца к блюдцу, просительно тыкаясь в каждое мордой, и с аппетитом хомякала сласти, которые скармливали ей ребята.
— Эй, ты мне Тортилку раскормишь, в панцирь не влезет! – Ксюша перехватила Отто за руку, когда тот принялся крошить пастилу для строптивой рептилии. – И где вторая митенка, ходячая ты катастрофа?!
— Ксеня, я, кажеться, знаю, где она, — тихо ответила за юношу, который стал просто пунцовым, Рита. Она сбегала в коридор, принесла свою сумочку и молча раскрыла ее.
На минуту за столом повисло молчание.
— Ты прямо как Золушка с хрустальной туфелькой, — наконец широко улыбнулась Ксения.
Отто Райхенау с облегчением перевел дух.

(Продолжение следует)

Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории