Мария Титарчук
Меня зовут Лореляй. Глава 7
Всем привет! Остановились мы тут:
babiki.ru/blog/proba-pera/160601.html
— Это было круто, Афанасий Петрович! – совершенно искренне восхитился Отто Райхенау и, выключив видеозапись, выбрался из постели и принялся собирать разбросанные по палате нотные черновики. Вторая неделя его пребывания в больнице святой Катарины уже подходила к концу, и юноша был практически здоров.
По крайней мере, с точки зрения физиологии особых претензий к его состоянию у Йохана Шмидта не было. Отто почти оправился от потрясения, стал больше общаться, идти на контакт и даже улыбаться, однако герр Шмидт понимал: боль все еще жива и она спрятана где-то глубоко внутри.
Йохан по-отечески тревожился за самого своего беспокойного пациента – еще, пожалуй, никого он не вытаскивал за сутки из объятий смерти дважды. И настоял на том, чтобы Отто Райхенау задержался в клинике до девятнадцатого июня.
— Спасибо. Амалия Карловна сказала, что я отжег на сцене не по-детски.
— Так и сказала?! – Отто, перестав вертеть в руках кубик Рубика, который он начал с энтузиазмом собирать накануне визита Кипелова, от изумления даже приоткрыл рот, а хореограф грустно и задумчиво улыбнулся. Мальчик учился жить заново, получая удовольствие от простых радостей. А это уже, учитывая то, что он пережил, дорогого стоило.
— О, да! При этом она постоянно цитирует Толстого с Достоевским и по-прежнему помнит Шекспира наизусть, — Афанасий Петрович рассмеялся, потешаясь над ошарашенным видом Отто, но вдруг его лицо стало серьезным и сосредоточенным.
— Знаешь, я, наверное, возьму над тобой шефство.
— Wie, bitte? – Отто, положив головоломку на край тумбочки, удивленно задрал кверху свою тонкую, точно нарисованную, бровь.
— Да, парень, ты не ослышался.
— Но я думал, что моя осанка годится только для бальных танцев…
— Глупости. У тебя есть гибкость и грация, но ты слишком зажат.
— Ага. Еще скажите, что я – гуттаперчивый мальчик, — Отто, устроившись на подушках, с хрустом вонзил зубы в огромное яблоко.
— Что-то типа того. Я вижу в тебе потенциал. Просто отпусти на волю себя, любимого. Отто, не смотри на меня так. Прошлое, какое бы оно ни было, хорошо тем, что оно – прошлое.
Так что просто отдай кесарю кесарево и живи дальше, окей?
Юноша кивнул.
— Ну, вот и договорились.
— Спасибо. Я подумаю над вашим предложением, — улыбнулся Отто.
…Несколько минут после ухода Кипелова Отто Райхенау пролежал неподвижно с открытыми глазами, напряженно прислушиваясь к себе. Вот уже прошло несколько дней с тех пор, как он вернулся к жизни, вернее, просто жил. Его сердце дрожало, как овечий хвост, когда в палату заходил врач, и Йохан Шмидт сосредоточенно считал его учащенный, неровный пульс, неодобрительно качая головой.
На ночь ему приносили какое-то мудреное снотворное с успокоительным, и бедный юноша, который дважды заглянул в лицо самой смерти, запивал таблетки теплым молоком, и в конце концов отдавался Морфею. Правда, время от времени Отто все же просыпался посреди ночи от кошмаров, испуганный, с бешено колотящимся сердцем и широко распахнутыми от потрясения глазами, но – живой. Однако такое приключалось с ним все реже и реже.
Больная рука почти не беспокоила его. От недавнего недуга остались лишь некоторая слабость и легкое головокружение. Однако когда однажды на перевязке при виде опытных образцов крови в лаборатории у Отто вдруг приключился глубокий обморок, Йохан Шмидт заподозрил неврастению и настоял на перенесении выписки. К счастью, его опасения не оправдались.
Юноша довольно быстро оправился после припадка и начал понемногу проявлять интерес к окружавшей его действительности. Но герр Шмидт понимал: где-то глубоко в этом хрупком сердечке живет боль.
— Здравствуй, мин херц.
Недоеденное яблоко очутилось на полу, и подползшая Тортилла вплотную заинтересовалась дармовым перекусом, который на нее практически с неба свалился.
— Как твои дела?
— Уже лучше, — Отто посторонился, освобождая место для посетителя на кровати – в кресле величественно возвышалась уже довольно приличная стопка нотных черновиков и эскизов-набросков в карандаше: прах феникса, похоже, кроме быстрого исцеления, даровал вдохновение, которое еще совсем недавно казалось безнадежно утраченным навсегда…
— Здесь свежевыжатый апельсиновый сок, так что выпей его прямо сейчас. А это твой любимый яблочный штрудель с корицей.
Отто послушно открыл стеклянную литровую бутылку, но внезапно замер с недонесенной до рта чашкой.
— Ритхарт…
— Ну, да, я сделал все сам. Раньше я на кулинарии особо не заморачивался, если ты помнишь. Карл – мировой шеф-повар. Мне просто захотелось сделать тебе приятное, мин херц, вот и все. А, вот еще что. Держи. Это твои любимые абрикосы.
Отто Райхенау аккуратно застелил больничную койку, и молодые люди, вымыв спелые, ярко-оранжевые «дары» лета, устроились с ногами на покрывале по-турецки.
— Даже не знаю, что сказать, — вздохнула Оксана Ивановна, отогнув роллеты жалюзи и наблюдая за Отто и Ритхартом, которые, лакомясь абрикосами, весело смеялись и негромко переговаривались. Правда, между ними уже не было той особенной, чувственной искры, которая еще недавно делала молодых людей «не просто друзьями».
С одной стороны, я рада, что ребята помирились. Ритхарту тоже пришлось несладко – ведь он действовал не по своей воле. Могу себе представить, каково ему было, когда он осознал, наконец, что натворил. Но я сама еще не готова простить Ритхарту Гансу Модесту Кнабе ту боль, которую он причинил моему ребенку.
Однако он искренне сожалеет о случившемся и стремится загладить свою вину. Может быть, рано или поздно я отпущу свою обиду. Но не теперь. Нам обоим нужно время.
— Да, вы совершенно правы, дорогая. Время лечит если не все, то очень, очень многое, — согласилась с ней Амалия Карловна, звякнув многочисленными серебряными украшениями в готическом стиле на шее и на руках. – Я лично всегда верила, что Ритхарт Кнабе никогда бы не причинил вашему сыну боль. Я имею в виду, по-настоящему, а не понарошку, во время ролевых игр… Mein Gott, никогда бы не подумала, что скажу нечто подобное! Да, я по-прежнему не одобряю таких отношений, но это – жизнь. А на жизнь нужно смотреть проще, не правда ли?
Бессонова молча кивнула, продолжая наблюдать за мальчиками. Конечно, между ними уже ничего не будет по-прежнему, и это ее определенно порадовало в глубине души. Первая любовь, имея свое начало, имеет и свой конец. Амалия Вебер права. Se la vie. Такова жизнь. Расставаться всегда больно. Но, с другой стороны, ее мальчик приобрел очень важный и ценный опыт.
Исключительно благодаря Ритхарту Кнабе. Конечно, им есть что сказать друг другу, но не сейчас. Всему свое время.
— А теперь, мин херц, расскажи мне про вашу «Игру престолов». Я должен знать, что же в меня вселилось, черт побери, и отчего я едва не отправил тебя к праотцам… Сперва в фотостудии на меня напало черт те что и практически изнасиловало, потом у тебя в квартире я наткнулся на какую-то инфернальную тетку, которая появилась из темноты, словно Призрак оперы. А мои же фото, которые мне подбросил какой-то аноним? Тут я вообще пас…
— Какие фотографии, Ритхарт? – насторожился Отто, перестав лакомиться абрикосами.
— Наши с тобой, мин херц, представь себе! Я, как никто, прекрасно понимаю, что фотошоп – это поистине великая вещь и творит она настоящие чудеса, но чтобы после банального «Крибле-крабле-бумс!» мальчик превратился в девочку – это уж увольте. Я…
Договорить Ритхарт Кнабе не успел – его прервал высокий, звонкий, немного истеричный смех Отто Райхенау – еще сказывались последствия глубокого, нервного потрясения и посттравматический шок, который, по мнению Йохана Шмидта, несмотря на довольно быстрое исцеление в целом и общем, несколько затянулся.
— Ты находишь это забавным? – наконец упавшим голосом проговорил молодой немец.
Прежний Отто Райхенау, без сомнения, медленно угас от потери крови в горячей ванной… Либо скончался после остановки сердца на операционном столе, а вместо него к жизни вернулся совершенно другой человек, ведь прах феникса врачует в первую очередь тело, а что происходит с душой после ее возвращения – известно, пожалуй, лишь Небесам…
— Ну, да, это довольно любопытное ведьмовское ноу-хау, хочу тебе сказать. Обычно делают подклад или наводят порчу по вполне себе реальным фото. Незачем так усложнять, да еще столь изощренным и экстравагантным образом, верно? Что ж, это может означать только одно: мой уход на Тот свет с концами планировался, безусловно, финальным актом чьей-то дьявольской игры.
Я знаю, это звучит бредово, тем более, из уст парня, который пережил две клинические смерти, но… Прочти, и ты все поймешь, — с этими словами Отто протянул своему другу тетрадь в кожаном переплете с тиснением и позолотой, в которой он вел свой личный дневник.
— Nein. Я не могу, прости, — Ритхарт Кнабе отрицательно покачал головой.
— Ты же хотел знать, во что мы все вляпались, na ja? Я настаиваю. А с психами лучше не спорить.
— Угу, — придушенно хрюкнув от истеричного смеха, фотограф углубился в чтение.
Постепенно улыбка на лице Ритхарта сменила место сперва серьезной озабоченности, а потом – глубокому удивлению, граничащему с потрясением.
— Das ist unmӧglisch! (нем. Это невозможно!) – обескураженно пробормотал молодой немец, откладывая в сторону тетрадь. – Я, конечно, знаю про колдовство и про черную магию, и что это реально работает, но что зло во плоти есть среди нас…
— Среди нас, Ритхарт, пока нахоятся только его приспешники, — вздохнул Отто. – Правда, сама Тьма – фигура вовсе не такая уж метафизическая: «творчество» Жеки Каминского – яркое тому подтверждение. К счастью, наш гений в последнее время совсем притих. Ну, в смысле, еще пока никого не убил.
— Явно не к добру, мин херц. Эта ваша Тиамат затеяла какую-то очень крупную игру, и наш горе-писатель, по-моему, хочет соскочить. Выйти сухим из воды с минимальными потерями.
— Это ты сейчас к чему сказал? – насторожился Отто.
— А к тому, что если Матерь Бездны обретет плоть и кровь, то хреново будет всем – мир, по ходу, получит самую темную и непобедимую колдунью всех времен и народов…
Но обратный ритуал, который придумала Ксюша, не убъет ее, а только лишит способности ворожить, и обратит зло, сотворенное ею, вспять…
— А ты откуда-то в теме? – запоздало удивился юный музыкант.
— Понимаешь, Отто, когда мы с тобой только познакомились, я рассказал о себе далеко не все.
— И… — юноша, затаив дыхание, пытливо посмотрел на своего друга.
— В общем, десять лет назад я практиковал магию.
— То есть…
— Был колдуном. Это была просто магия, Отто. Не черная и не белая. Из гриммуара «Универсальный ключ», который мне абсолютно задаром всучили однажды в темном переулке Нового Орлеана во время моих рождественских каникул со словами: «ты – Просвещенный». И я решил: а почему бы и нет? Вернувшись домой, я изучил книгу и начал потихоньку практиковать. Я использовал свои новые способности исключительно во благо, а мои зелья-варенья домохозяйки хватали, как горячие пирожки. Меня в школе даже «Северусом Снейпом» дразнили…Все было хорошо и замечательно, пока однажды я не решил прогулять физру, чтобы, уединившись где-нибудь, изучить новое заклинание. Мне определенно не нужно было этого делать, мин херц.
Ну, в смысле, прогуливать физкультуру. Я сделал в латыни совсем ничтожную ошибку, и вместо духа леса в образе полуженщины-полуворона, который должен был подсказывать, где растут целебные травы и как их достать, ко мне явился понятно кто с рогами, копытами и хвостом. А мне срочно пришлось вспоминать «Руководство экзорциста». Тоже на латыни. Демона я загнал туда, откуда он пришел, но чуть не спалил полшколы. Мой Vater был очень зол, еще злее того черта, которого я запихивал в преисподнюю, и я полгода отсидел под домашним арестом. Никакую магию я, естественно, уже не практиковал. Гриммуар «Универсальный ключ» пылился в тайнике на антресолях до недавнего времени. На определенные догадки меня натолкнул «Ручной Люцифер» Каминского. И я еще раз перелистал свой волшебный «гроссбух»…
— Ну ты и фрукт! – Отто не удержался и негромко присвистнул, однако в следующее мгновение отчаянно вцепился в руку фотографа, едва ли отдавая себе отчет в том, что делает. – Неужели ты узнал, как убить Тиамат?!
— Ну, я не уверен про наш конкретный случай, мин херц…Там нет ни слова о церкви Хаоса. В книге просто написано про детей Тьмы и их Главное Божество, которое можно уничтожить лишь обломком некоего темного артефакта, смоченного кровью девственницы вперемешку с пеплом феникса, только вот вся загвоздка в том, что, в отличие от целомудренных девчонок, огненные чудо-птахи давным-давно вымерли…
— Это уже неважно, потому что феникс – это вовсе не птица. Ритхарт, ты – золото! – в восторге захлопав в ладоши, как ребенок, получивший любимое лакомство, Отто Райхенау трижды расцеловал своего гостя по русскому обычаю, а потом, схватив с края тумбочки мобильный телефон, принялся лихорадочно набирать Ксению Вебер.
* * *
— Guten Abend, Frau Bessonova, — поцеловав своей гостье руку, Йохан Шмидт галантно отставил стул.
— Danke. Как же здесь красиво! – совершенно искренне, словно ребенок, восхитилась Оксана Ивановна, огладываясь по сторонам. – И очень уютно.
— Я рад, что вам понравилось, Оксана. Давайте же поднимем бокалы за нашу встречу.
Мелодично звякнул хрусталь. От волнения Йохан Шмидт даже уронил несколько капель на скатерть, но переводчица, как обычно бывало в подобных случаях, сделала вид, что ничего не заметила. Когда она стала матерью, многое в ее жизни поменялось раз и навсегда. Но лишь одно оставалось неизменным.
За тринадцать лет Оксана Бессонова так и не встретила свою вторую половинку.
Тревога за Отто, который рос хрупким, болезненно-чувствительным мальчиком, в конце концов пересиливало желание создать семью. Да и появление отчима в доме, ввиду определенных наследственных особенностей, могло быть воспринято ее сыном весьма и весьма неоднозначно.
Инцидент на Унтер ден Линден, едва не стоивший Отто жизни, в чем-то изменил ее мальчика. Ее ребенок просто стал другим, и его «розовые очки» разбились вдребезги.
Однако Оксана все равно чувствовала себя не в своей тарелке, отправляясь в кафе «Вена» на свидание с малознакомым человеком, правда, спасшим ее сыну жизнь. Отказываться было бы верхом неблагодарности. К тому же, герр Шмидт был ей глубоко симпатичен, а она не была на свидании вот уже более десяти лет. «В конце концов, Отто уже взрослый и у него своя личная жизнь. Конечно, в ней все сейчас сложно и не так гладко, как хотелось бы…», — примирительно сказала себе Бессонова, отдавая должное нежнейшему салату из креветок. Однако Йохан Шмидт все равно заметил ее внутреннее замешательство и доверительно накрыл ее руку своей.
Полный alles, как любит говорить Отто. Десертная вилочка со звоном очутилась под столом. Значит, придет женщина.
Или девушка. Некая смутная картинка из недалекого будущего на долю секунды посетила ее подсознание и исчезла. И она была слишком хороша, чтобы быть правдой… Оксана Бессонова недоверчиво усмехнулась своим собственным мыслям.
— Боже, какая я неловкая… — посетовала переводчица, но руки не отняла, ругая себя на все корки за свою слабость.
— Ничего страшного. Оксана, я прекрасно вас понимаю. Отто – замечательный парень, хоть и слишком не такой, как все. В этом и состоит его уникальность. Контратенор – это поистине редчайший мужской голос, удивительный дар свыше. А еще у вашего мальчика дар любви. И милосердия. А это в наши дни, уж поверьте, дорогого стоит. За последнее время я привязался к нему и очень бы гордился таким сыном.
— У вас нету собственных детей, Йохан? – живо поинтересовалась Оксана, запоздало вспохватившись, что задала слишком бестактный вопрос.
— Еще нет. Боюсь, что в один прекрасный момент встанет дилемма: семья или долг. Судьба моих пра…родителей, Георга и Урсулы Шмидт, яркое тому подтверждение, ведь я тоже – феникс. И я могу как исцелить, так и испепелить одним прикосновением. Так что…
— Поверьте, я прекрасно знала, на что иду, соглашаясь на свидание с потенциальным колдуном! – тонко улыбнулась Оксана, и они дружно и весело рассмеялись.
Недавнее напряжение исчезло почти без следа. Йохан Шмидт вздохнул с облегчением. С его плеч словно свалился многолетний груз. Эта золотисто-платиновая блондинка с лицом грустного эльфа и глазами нежной, пугливой лани, была, пожалуй, первой и единственной, кто не испугался его Дара, его двойственной сущности созидания и разрушения, не назвала в глаза, как остальные, «монстром» и «чудовищем Франкенштейна», не хлопнула дверью, уходя навсегда, вернее, спасаясь бегством от того, что лежит за гранью привычного, человеческого понимания, а дала ему шанс.
В этой миниатюрной, хрупкой женщине с внешностью «вечного подростка» инстинкт самосохранения, похоже, спал сном праведника. Наверное, все было бы по-другому, не случись на Унтер ден Линден того, что случилось. Как минимум, они бы не встретились. Ни-ког-да.
Никогда… какое страшное слово.
Йохану Шмидту оставалось только благодарить Бога за встречу, которая, по-видимому, тоже не была случайной. Надеяться на продолжение он не смел, а просто наслаждался моментом в обществе удивительной, хрупкой женщины, которая, как и ее сын, была слишком не такой, как все. Надмирной. И не от мира сего.
— Entschuldigung Sie, bitte (нем. Прошу прощения), — проговорила Оксана Ивановна и открыла только что пришедшее от Отто эсемес. «Мамочка, приятного тебе вечера! Йохан Шмидт – прекрасный, замечательный человек. Передавай ему привет. Я рад за вас. Нежно целую. Отто».
— Господи, мальчик мой хороший… — Бессонова украдкой смахнула с глаз непрошенную слезинку, но то были слезы счастья и радости.
— Оксана, с вами все в порядке? – встревоженно поинтересовался герр Шмидт у своей спутницы, наклонившись вперед и доверительно пожав ее холодные пальцы. Переводчица руки не отняла.
— Нет, нет, что вы, все хорошо, просто замечательно, — совершенно искренне заверила его Оксана Ивановна.
— Тогда вы потанцуете со мной?
— Я потанцую с вами, — прошептала Бессонова и положила руку на крепкое, надежное, мужское плечо.
…В этот теплый, июньский вечер живая музыка в «Вене» звучала, казалось, только для них двоих, а аромат отцветающих, отходящих пионов дурманил сладко и незаметно, как старое, выдержанное вино.
(Продолжение следует)
Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории
babiki.ru/blog/proba-pera/160601.html
— Это было круто, Афанасий Петрович! – совершенно искренне восхитился Отто Райхенау и, выключив видеозапись, выбрался из постели и принялся собирать разбросанные по палате нотные черновики. Вторая неделя его пребывания в больнице святой Катарины уже подходила к концу, и юноша был практически здоров.
По крайней мере, с точки зрения физиологии особых претензий к его состоянию у Йохана Шмидта не было. Отто почти оправился от потрясения, стал больше общаться, идти на контакт и даже улыбаться, однако герр Шмидт понимал: боль все еще жива и она спрятана где-то глубоко внутри.
Йохан по-отечески тревожился за самого своего беспокойного пациента – еще, пожалуй, никого он не вытаскивал за сутки из объятий смерти дважды. И настоял на том, чтобы Отто Райхенау задержался в клинике до девятнадцатого июня.
— Спасибо. Амалия Карловна сказала, что я отжег на сцене не по-детски.
— Так и сказала?! – Отто, перестав вертеть в руках кубик Рубика, который он начал с энтузиазмом собирать накануне визита Кипелова, от изумления даже приоткрыл рот, а хореограф грустно и задумчиво улыбнулся. Мальчик учился жить заново, получая удовольствие от простых радостей. А это уже, учитывая то, что он пережил, дорогого стоило.
— О, да! При этом она постоянно цитирует Толстого с Достоевским и по-прежнему помнит Шекспира наизусть, — Афанасий Петрович рассмеялся, потешаясь над ошарашенным видом Отто, но вдруг его лицо стало серьезным и сосредоточенным.
— Знаешь, я, наверное, возьму над тобой шефство.
— Wie, bitte? – Отто, положив головоломку на край тумбочки, удивленно задрал кверху свою тонкую, точно нарисованную, бровь.
— Да, парень, ты не ослышался.
— Но я думал, что моя осанка годится только для бальных танцев…
— Глупости. У тебя есть гибкость и грация, но ты слишком зажат.
— Ага. Еще скажите, что я – гуттаперчивый мальчик, — Отто, устроившись на подушках, с хрустом вонзил зубы в огромное яблоко.
— Что-то типа того. Я вижу в тебе потенциал. Просто отпусти на волю себя, любимого. Отто, не смотри на меня так. Прошлое, какое бы оно ни было, хорошо тем, что оно – прошлое.
Так что просто отдай кесарю кесарево и живи дальше, окей?
Юноша кивнул.
— Ну, вот и договорились.
— Спасибо. Я подумаю над вашим предложением, — улыбнулся Отто.
…Несколько минут после ухода Кипелова Отто Райхенау пролежал неподвижно с открытыми глазами, напряженно прислушиваясь к себе. Вот уже прошло несколько дней с тех пор, как он вернулся к жизни, вернее, просто жил. Его сердце дрожало, как овечий хвост, когда в палату заходил врач, и Йохан Шмидт сосредоточенно считал его учащенный, неровный пульс, неодобрительно качая головой.
На ночь ему приносили какое-то мудреное снотворное с успокоительным, и бедный юноша, который дважды заглянул в лицо самой смерти, запивал таблетки теплым молоком, и в конце концов отдавался Морфею. Правда, время от времени Отто все же просыпался посреди ночи от кошмаров, испуганный, с бешено колотящимся сердцем и широко распахнутыми от потрясения глазами, но – живой. Однако такое приключалось с ним все реже и реже.
Больная рука почти не беспокоила его. От недавнего недуга остались лишь некоторая слабость и легкое головокружение. Однако когда однажды на перевязке при виде опытных образцов крови в лаборатории у Отто вдруг приключился глубокий обморок, Йохан Шмидт заподозрил неврастению и настоял на перенесении выписки. К счастью, его опасения не оправдались.
Юноша довольно быстро оправился после припадка и начал понемногу проявлять интерес к окружавшей его действительности. Но герр Шмидт понимал: где-то глубоко в этом хрупком сердечке живет боль.
— Здравствуй, мин херц.
Недоеденное яблоко очутилось на полу, и подползшая Тортилла вплотную заинтересовалась дармовым перекусом, который на нее практически с неба свалился.
— Как твои дела?
— Уже лучше, — Отто посторонился, освобождая место для посетителя на кровати – в кресле величественно возвышалась уже довольно приличная стопка нотных черновиков и эскизов-набросков в карандаше: прах феникса, похоже, кроме быстрого исцеления, даровал вдохновение, которое еще совсем недавно казалось безнадежно утраченным навсегда…
— Здесь свежевыжатый апельсиновый сок, так что выпей его прямо сейчас. А это твой любимый яблочный штрудель с корицей.
Отто послушно открыл стеклянную литровую бутылку, но внезапно замер с недонесенной до рта чашкой.
— Ритхарт…
— Ну, да, я сделал все сам. Раньше я на кулинарии особо не заморачивался, если ты помнишь. Карл – мировой шеф-повар. Мне просто захотелось сделать тебе приятное, мин херц, вот и все. А, вот еще что. Держи. Это твои любимые абрикосы.
Отто Райхенау аккуратно застелил больничную койку, и молодые люди, вымыв спелые, ярко-оранжевые «дары» лета, устроились с ногами на покрывале по-турецки.
— Даже не знаю, что сказать, — вздохнула Оксана Ивановна, отогнув роллеты жалюзи и наблюдая за Отто и Ритхартом, которые, лакомясь абрикосами, весело смеялись и негромко переговаривались. Правда, между ними уже не было той особенной, чувственной искры, которая еще недавно делала молодых людей «не просто друзьями».
С одной стороны, я рада, что ребята помирились. Ритхарту тоже пришлось несладко – ведь он действовал не по своей воле. Могу себе представить, каково ему было, когда он осознал, наконец, что натворил. Но я сама еще не готова простить Ритхарту Гансу Модесту Кнабе ту боль, которую он причинил моему ребенку.
Однако он искренне сожалеет о случившемся и стремится загладить свою вину. Может быть, рано или поздно я отпущу свою обиду. Но не теперь. Нам обоим нужно время.
— Да, вы совершенно правы, дорогая. Время лечит если не все, то очень, очень многое, — согласилась с ней Амалия Карловна, звякнув многочисленными серебряными украшениями в готическом стиле на шее и на руках. – Я лично всегда верила, что Ритхарт Кнабе никогда бы не причинил вашему сыну боль. Я имею в виду, по-настоящему, а не понарошку, во время ролевых игр… Mein Gott, никогда бы не подумала, что скажу нечто подобное! Да, я по-прежнему не одобряю таких отношений, но это – жизнь. А на жизнь нужно смотреть проще, не правда ли?
Бессонова молча кивнула, продолжая наблюдать за мальчиками. Конечно, между ними уже ничего не будет по-прежнему, и это ее определенно порадовало в глубине души. Первая любовь, имея свое начало, имеет и свой конец. Амалия Вебер права. Se la vie. Такова жизнь. Расставаться всегда больно. Но, с другой стороны, ее мальчик приобрел очень важный и ценный опыт.
Исключительно благодаря Ритхарту Кнабе. Конечно, им есть что сказать друг другу, но не сейчас. Всему свое время.
— А теперь, мин херц, расскажи мне про вашу «Игру престолов». Я должен знать, что же в меня вселилось, черт побери, и отчего я едва не отправил тебя к праотцам… Сперва в фотостудии на меня напало черт те что и практически изнасиловало, потом у тебя в квартире я наткнулся на какую-то инфернальную тетку, которая появилась из темноты, словно Призрак оперы. А мои же фото, которые мне подбросил какой-то аноним? Тут я вообще пас…
— Какие фотографии, Ритхарт? – насторожился Отто, перестав лакомиться абрикосами.
— Наши с тобой, мин херц, представь себе! Я, как никто, прекрасно понимаю, что фотошоп – это поистине великая вещь и творит она настоящие чудеса, но чтобы после банального «Крибле-крабле-бумс!» мальчик превратился в девочку – это уж увольте. Я…
Договорить Ритхарт Кнабе не успел – его прервал высокий, звонкий, немного истеричный смех Отто Райхенау – еще сказывались последствия глубокого, нервного потрясения и посттравматический шок, который, по мнению Йохана Шмидта, несмотря на довольно быстрое исцеление в целом и общем, несколько затянулся.
— Ты находишь это забавным? – наконец упавшим голосом проговорил молодой немец.
Прежний Отто Райхенау, без сомнения, медленно угас от потери крови в горячей ванной… Либо скончался после остановки сердца на операционном столе, а вместо него к жизни вернулся совершенно другой человек, ведь прах феникса врачует в первую очередь тело, а что происходит с душой после ее возвращения – известно, пожалуй, лишь Небесам…
— Ну, да, это довольно любопытное ведьмовское ноу-хау, хочу тебе сказать. Обычно делают подклад или наводят порчу по вполне себе реальным фото. Незачем так усложнять, да еще столь изощренным и экстравагантным образом, верно? Что ж, это может означать только одно: мой уход на Тот свет с концами планировался, безусловно, финальным актом чьей-то дьявольской игры.
Я знаю, это звучит бредово, тем более, из уст парня, который пережил две клинические смерти, но… Прочти, и ты все поймешь, — с этими словами Отто протянул своему другу тетрадь в кожаном переплете с тиснением и позолотой, в которой он вел свой личный дневник.
— Nein. Я не могу, прости, — Ритхарт Кнабе отрицательно покачал головой.
— Ты же хотел знать, во что мы все вляпались, na ja? Я настаиваю. А с психами лучше не спорить.
— Угу, — придушенно хрюкнув от истеричного смеха, фотограф углубился в чтение.
Постепенно улыбка на лице Ритхарта сменила место сперва серьезной озабоченности, а потом – глубокому удивлению, граничащему с потрясением.
— Das ist unmӧglisch! (нем. Это невозможно!) – обескураженно пробормотал молодой немец, откладывая в сторону тетрадь. – Я, конечно, знаю про колдовство и про черную магию, и что это реально работает, но что зло во плоти есть среди нас…
— Среди нас, Ритхарт, пока нахоятся только его приспешники, — вздохнул Отто. – Правда, сама Тьма – фигура вовсе не такая уж метафизическая: «творчество» Жеки Каминского – яркое тому подтверждение. К счастью, наш гений в последнее время совсем притих. Ну, в смысле, еще пока никого не убил.
— Явно не к добру, мин херц. Эта ваша Тиамат затеяла какую-то очень крупную игру, и наш горе-писатель, по-моему, хочет соскочить. Выйти сухим из воды с минимальными потерями.
— Это ты сейчас к чему сказал? – насторожился Отто.
— А к тому, что если Матерь Бездны обретет плоть и кровь, то хреново будет всем – мир, по ходу, получит самую темную и непобедимую колдунью всех времен и народов…
Но обратный ритуал, который придумала Ксюша, не убъет ее, а только лишит способности ворожить, и обратит зло, сотворенное ею, вспять…
— А ты откуда-то в теме? – запоздало удивился юный музыкант.
— Понимаешь, Отто, когда мы с тобой только познакомились, я рассказал о себе далеко не все.
— И… — юноша, затаив дыхание, пытливо посмотрел на своего друга.
— В общем, десять лет назад я практиковал магию.
— То есть…
— Был колдуном. Это была просто магия, Отто. Не черная и не белая. Из гриммуара «Универсальный ключ», который мне абсолютно задаром всучили однажды в темном переулке Нового Орлеана во время моих рождественских каникул со словами: «ты – Просвещенный». И я решил: а почему бы и нет? Вернувшись домой, я изучил книгу и начал потихоньку практиковать. Я использовал свои новые способности исключительно во благо, а мои зелья-варенья домохозяйки хватали, как горячие пирожки. Меня в школе даже «Северусом Снейпом» дразнили…Все было хорошо и замечательно, пока однажды я не решил прогулять физру, чтобы, уединившись где-нибудь, изучить новое заклинание. Мне определенно не нужно было этого делать, мин херц.
Ну, в смысле, прогуливать физкультуру. Я сделал в латыни совсем ничтожную ошибку, и вместо духа леса в образе полуженщины-полуворона, который должен был подсказывать, где растут целебные травы и как их достать, ко мне явился понятно кто с рогами, копытами и хвостом. А мне срочно пришлось вспоминать «Руководство экзорциста». Тоже на латыни. Демона я загнал туда, откуда он пришел, но чуть не спалил полшколы. Мой Vater был очень зол, еще злее того черта, которого я запихивал в преисподнюю, и я полгода отсидел под домашним арестом. Никакую магию я, естественно, уже не практиковал. Гриммуар «Универсальный ключ» пылился в тайнике на антресолях до недавнего времени. На определенные догадки меня натолкнул «Ручной Люцифер» Каминского. И я еще раз перелистал свой волшебный «гроссбух»…
— Ну ты и фрукт! – Отто не удержался и негромко присвистнул, однако в следующее мгновение отчаянно вцепился в руку фотографа, едва ли отдавая себе отчет в том, что делает. – Неужели ты узнал, как убить Тиамат?!
— Ну, я не уверен про наш конкретный случай, мин херц…Там нет ни слова о церкви Хаоса. В книге просто написано про детей Тьмы и их Главное Божество, которое можно уничтожить лишь обломком некоего темного артефакта, смоченного кровью девственницы вперемешку с пеплом феникса, только вот вся загвоздка в том, что, в отличие от целомудренных девчонок, огненные чудо-птахи давным-давно вымерли…
— Это уже неважно, потому что феникс – это вовсе не птица. Ритхарт, ты – золото! – в восторге захлопав в ладоши, как ребенок, получивший любимое лакомство, Отто Райхенау трижды расцеловал своего гостя по русскому обычаю, а потом, схватив с края тумбочки мобильный телефон, принялся лихорадочно набирать Ксению Вебер.
* * *
— Guten Abend, Frau Bessonova, — поцеловав своей гостье руку, Йохан Шмидт галантно отставил стул.
— Danke. Как же здесь красиво! – совершенно искренне, словно ребенок, восхитилась Оксана Ивановна, огладываясь по сторонам. – И очень уютно.
— Я рад, что вам понравилось, Оксана. Давайте же поднимем бокалы за нашу встречу.
Мелодично звякнул хрусталь. От волнения Йохан Шмидт даже уронил несколько капель на скатерть, но переводчица, как обычно бывало в подобных случаях, сделала вид, что ничего не заметила. Когда она стала матерью, многое в ее жизни поменялось раз и навсегда. Но лишь одно оставалось неизменным.
За тринадцать лет Оксана Бессонова так и не встретила свою вторую половинку.
Тревога за Отто, который рос хрупким, болезненно-чувствительным мальчиком, в конце концов пересиливало желание создать семью. Да и появление отчима в доме, ввиду определенных наследственных особенностей, могло быть воспринято ее сыном весьма и весьма неоднозначно.
Инцидент на Унтер ден Линден, едва не стоивший Отто жизни, в чем-то изменил ее мальчика. Ее ребенок просто стал другим, и его «розовые очки» разбились вдребезги.
Однако Оксана все равно чувствовала себя не в своей тарелке, отправляясь в кафе «Вена» на свидание с малознакомым человеком, правда, спасшим ее сыну жизнь. Отказываться было бы верхом неблагодарности. К тому же, герр Шмидт был ей глубоко симпатичен, а она не была на свидании вот уже более десяти лет. «В конце концов, Отто уже взрослый и у него своя личная жизнь. Конечно, в ней все сейчас сложно и не так гладко, как хотелось бы…», — примирительно сказала себе Бессонова, отдавая должное нежнейшему салату из креветок. Однако Йохан Шмидт все равно заметил ее внутреннее замешательство и доверительно накрыл ее руку своей.
Полный alles, как любит говорить Отто. Десертная вилочка со звоном очутилась под столом. Значит, придет женщина.
Или девушка. Некая смутная картинка из недалекого будущего на долю секунды посетила ее подсознание и исчезла. И она была слишком хороша, чтобы быть правдой… Оксана Бессонова недоверчиво усмехнулась своим собственным мыслям.
— Боже, какая я неловкая… — посетовала переводчица, но руки не отняла, ругая себя на все корки за свою слабость.
— Ничего страшного. Оксана, я прекрасно вас понимаю. Отто – замечательный парень, хоть и слишком не такой, как все. В этом и состоит его уникальность. Контратенор – это поистине редчайший мужской голос, удивительный дар свыше. А еще у вашего мальчика дар любви. И милосердия. А это в наши дни, уж поверьте, дорогого стоит. За последнее время я привязался к нему и очень бы гордился таким сыном.
— У вас нету собственных детей, Йохан? – живо поинтересовалась Оксана, запоздало вспохватившись, что задала слишком бестактный вопрос.
— Еще нет. Боюсь, что в один прекрасный момент встанет дилемма: семья или долг. Судьба моих пра…родителей, Георга и Урсулы Шмидт, яркое тому подтверждение, ведь я тоже – феникс. И я могу как исцелить, так и испепелить одним прикосновением. Так что…
— Поверьте, я прекрасно знала, на что иду, соглашаясь на свидание с потенциальным колдуном! – тонко улыбнулась Оксана, и они дружно и весело рассмеялись.
Недавнее напряжение исчезло почти без следа. Йохан Шмидт вздохнул с облегчением. С его плеч словно свалился многолетний груз. Эта золотисто-платиновая блондинка с лицом грустного эльфа и глазами нежной, пугливой лани, была, пожалуй, первой и единственной, кто не испугался его Дара, его двойственной сущности созидания и разрушения, не назвала в глаза, как остальные, «монстром» и «чудовищем Франкенштейна», не хлопнула дверью, уходя навсегда, вернее, спасаясь бегством от того, что лежит за гранью привычного, человеческого понимания, а дала ему шанс.
В этой миниатюрной, хрупкой женщине с внешностью «вечного подростка» инстинкт самосохранения, похоже, спал сном праведника. Наверное, все было бы по-другому, не случись на Унтер ден Линден того, что случилось. Как минимум, они бы не встретились. Ни-ког-да.
Никогда… какое страшное слово.
Йохану Шмидту оставалось только благодарить Бога за встречу, которая, по-видимому, тоже не была случайной. Надеяться на продолжение он не смел, а просто наслаждался моментом в обществе удивительной, хрупкой женщины, которая, как и ее сын, была слишком не такой, как все. Надмирной. И не от мира сего.
— Entschuldigung Sie, bitte (нем. Прошу прощения), — проговорила Оксана Ивановна и открыла только что пришедшее от Отто эсемес. «Мамочка, приятного тебе вечера! Йохан Шмидт – прекрасный, замечательный человек. Передавай ему привет. Я рад за вас. Нежно целую. Отто».
— Господи, мальчик мой хороший… — Бессонова украдкой смахнула с глаз непрошенную слезинку, но то были слезы счастья и радости.
— Оксана, с вами все в порядке? – встревоженно поинтересовался герр Шмидт у своей спутницы, наклонившись вперед и доверительно пожав ее холодные пальцы. Переводчица руки не отняла.
— Нет, нет, что вы, все хорошо, просто замечательно, — совершенно искренне заверила его Оксана Ивановна.
— Тогда вы потанцуете со мной?
— Я потанцую с вами, — прошептала Бессонова и положила руку на крепкое, надежное, мужское плечо.
…В этот теплый, июньский вечер живая музыка в «Вене» звучала, казалось, только для них двоих, а аромат отцветающих, отходящих пионов дурманил сладко и незаметно, как старое, выдержанное вино.
(Продолжение следует)
Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории
Обсуждение (2)