Мария Титарчук
Меня зовут Лореляй. Глава 4
Всем здравствуйте! Третья глава здесь:
babiki.ru/blog/proba-pera/158552.html
4.
Ритхарту Кнабе казалось, что он или видит свой самый худший кошмар во плоти наяву, или попросту сошел с ума. Либо то и другое вместе.
Потому что первым, что предстало перед взором фотографа, который, надо сказать, славился как убежденный женоненавистник, были девушки-близнецы. Абсолютно идентичные. Без дураков. “Mein Gott!” – молодой немец в ужасе зажмурился, а затем снова открыл глаза. Наказание за столь опрометчивый маневр последовало сразу же: голова взорвалась адской болью, а язык окончательно прилип к пересохшей гортани.
Однако на него по-прежнему с тревогой и участием смотрели две одинаковые, натуральные блондинки.
«Ну, здравствуй, белочка!».
— Живой! – совершенно искренне обрадовалась одна из сестер, и – какое счастье! положила не его лоб мокрое, прохладное полотенце. – Браво, Лореляй! У тебя офигенная реакция. Ты вовремя ударила по тормозам.
— Да уж. Парню и так, судя по всему, повезло, как утопленнику, — та из девушек, которую назвали Лореляй, подала Ритхарту целый стакан воды, который тот жадно осушил.
— Noch ein mahl, bitte, (нем. Повтори еще раз, пожалуйста), — еле слышно прошептал молодой немец потрескавшимися от неимоверной жажды губами.
— О-о-о, как все запущено! – закатив глаза, девушка наклонилась над ним и напряженно повела носом, словно заправская ищейка. – Фу, абсентом разит, как от извозчика, — объявила она затем и – о, ужас! взяла его за руку и принялась сосредоточенно считать пульс.
Голова с дикого похмелья работать отказывалась, поэтому Ритхарт Кнабе с опозданием отметил, что почти не испытывает от прикосновения привычной в таких случаях неприязни. «Это все алкоголь… Воды, дайте скорей побольше воды!».
— Жить будет, никуда не денется, — тоном, не терпящим возражений, объявила свой вердикт белокурая валькирия. – Агата, принеси рассол. И захвати «Алказельц».
«Вот теперь точно – конец», — Ритхарт затаился на диване, как мышь… После первого же глотка рассола его с минуту выворачивало наизнанку – он еле успел добраться до уборной. Резкой болью, а затем эйфорическим «фейерверком» напомнил о себе переполненный мочевой пузырь. У Ритхарта из глаз посыпались искры, когда он расстегивал «молнию»… Молодой немец не выдержал и громко застонал от двойного удовольствия.
— Эй, как ты там? – встревожилась Агата, просовывая в дверной проем двухлитровую банку с едва начатым рассолом, который Ритхарт залпом допил до последней капельки, а также махровый халат своего отца и его комнатные тапочки. Внизу живота, который все еще невыносимо ныл после «долготерпения», снова резвились мотыльки. Зато голова стала проясняться. «Mein Gott, что я делаю совершенно в чужом доме?!» — ужаснулся Ритхарт Кнабе, когда две пары заботливых, женских рук снова водворили его на тахту. Минуту спустя у него под носом оказалась чашка, в которой с шипением лопались пузырьки характерной, лимонно-желтой расцветки.
— А теперь – отдыхать, — Лореляй укрыла его летним пледом.
— Как же я…
— Ш-ш-ш. Подумаем об этом попозже, окей? Сегодня мы с Агатой присмотрим за тобой. Ты и так уже наломал немало дров.
— Звучит угрожающе, — обескураженно пробормотал Ритхарт и, закутавшись в одеяло, отвернулся к стене.
— Надо бы его разуть, что ли…
Лореляй кивнула, и девушки осторожно сняли с фотографа тапки. «Это что-то новенькое! Отто никогда не разувал меня даже во время наших ролевых игр…Teufel!!!». Едва дождавшись, пока девушки, взволнованно переговариваясь, свято убежденные в том, что он крепко спит после полуторасуточного кутежа, молодой немец резко сел и обхватил голову руками.
Память, как беспощадный, испанский инквизитор, неумолимо возвращалась к нему. Воспоминания приносили боль.
…Выйдя из дома Отто, Ритхарт некоторое время просто брел, куда глаза глядят, не разбирая дороги, врезался в фонарный столб и один раз даже чуть не угодил под автомобиль.
Внутри у него стояла звенящая, недобрая, оглушающая пустота. Ни гнева, ни ярости, ни боли не было. Молодой немец чувствовал себя эфемерным и бесплотным, бессмысленно парящим над землей, и даже отстраненно наблюдал со стороны за своим телом, бредущим неизвестно куда.
Ноги принесли фотографа в гей-клуб «Лазоревая радуга».
Астральное путешествие в стиле «котлеты – отдельно, а мухи – отдельно» закончилось аккурат в тот момент, когда молоденький, темноволосы стриптизер с серыми глазищами на половину лица, до неприличия похожий на Отто Райхенау, прервав свое выступление (парень, к слову сказать, вытворял с шестом поистине невероятные вещи) подошел к нему и пылко поцеловал по-французски.
Они уединились за столиком, и Ритхарт заказал целый графин абсента без сахара, а из закуски только канапе с форелью. Маленькие, на один укус, бутерброды с нежной, красной рыбой были, пожалуй, последним четким воспоминанием. Все остальное потерялось в зеленовато-абсентовом тумане…
Кажется, они с Олафом (так звали юного короля пилонов) танцевали вдвоем вокруг одного шеста. Вернее, «танцевали» — было бы слишком условно сказано: они просто наслаждались друг другом на сцене при всех, и блестящая, никелированная трубка вовсе не была помехой, а, наоборот, добавляла остроту и пикантность ощущениям.
Потом они поехали к двоюродной сестре Олафа, убежденной старой деве, которая, как выяснилось, была девой не только по гороскопу.
Кроме того, щедро облитый валерианкой Ритхарт получил неожиданный бонус: он был тщательно, с любовью вылизан десятью персидскими котами Урсулы…
А потом снова был абсент. Много, много абсента без сахара.
Но опьянение, обещающее свободу от каких бы то ни было мыслей хотя бы на время, и от способности мыслить, думать и вспоминать как таковой, отчего-то медлило приходить. Видимо, потрясение было слишком сильным, а шок – настолько глубоким, что его организм наотрез отказывался принимать алкоголь.
По крайней мере, Ритхарту Кнабе так казалось.
Аккуратно допив последнюю рюмку, молодой немец оставил более чем щедрые чаевые в баре «Sohnenstrahl» (нем. «Солнечный луч») и отправился на променад по ночному Берлину. Дождь лил, как из ведра, а зонта при нем, конечно же, не было. Терпкая, озоновая влага с привкусом влажной, июньской травы и с ароматом пионов, струящаяся по волосам и по лицу, взбодрила Ритхарта, и он почти протрезвел. И в друг с пугающей, ошеломляющей ясностью осознал – тому, что он сделал с Отто Райхенау, нет и не может быть оправдания.
Тьма, шедшая ему по пятам и дышащая в затылок, словно адская гончая, рассеялась, и теперь молодой немец с ужасом и отвращением к самому себе лицезрел свой поступок во всей его неприглядной «красе». «Mein Gott, какое же я чудовище! Я – монстр, пожиратель детей…». Ритхарта лихорадочно затрясло, но вовсе не от холода в насквозь промокшей одежде.
И молодой немец внезапно понял, что привязанность, бывшая для него поначалу лишь игрой (до первой морщинки Отто и до его первого седого волоса, как он говорил сам себе), на самом деле обернулась для него глубоким, настоящим чувством, которое он только что осквернил и растоптал.
И Ритхарту оставалось только одно.
Он был готов целую вечность вымаливать на коленях прощения у того, кого он сломал. «Боже мой, мальчик остался там совсем один, в пустой квартире… И ему наверняка нужна помощь!». Простояв некоторое время словно в столбняке, Ритхарт бросился через дорогу к подземному переходу на красный свет в надежде поймать метро до Унтер ден Линден в столь поздний час.
…Удар и отчаянный, пронзительный визг тормозов стали для него полнейшей неожиданностью. Мешком рухнув с капота «Фольксвагена» на асфальт, фотограф отключился… А пришел в себя ранним утром в чужой квартире практически в чем мать родила в компании двух близнецов с больной, гудящей головой. И с не менее больной совестью…
Посидев несколько минут неподвижно для страховки, пока не уляжется самое первое головокружение, Ритхарт Кнабе, выудив из кармана халата смартфон, чудом не намокший и предусмотрительно переложенный по новому месту назначения сестрами Мюллер, набрал Ксению Вебер.
— Ох, грехи мои тяжкие! Сиди где сидишь, скоро буду, — тяжело вздохнула готесса, раздвигая створки огромного, зеркального «Сенатора» в гардеробной.
— Ксю, как там Отто?
— Физически он более или менее оправился буквально за ночь благодаря Олиной волшебной чудо-настойке, если ты об этом. А вот душа у него болит. Очень, очень болит. Ритхарт, как ты мог?!
— Ксю, я знаю, что поступил как последний мерзавец. И даже то, что я был одержим Тьмой, меня совсем не оправдывает, — на одном дыхании, скороговоркой выдал Ритхарт Кнабе и… удивился собственному спокойствию. Осознавать свои ошибки и проступки было, как оказалось, вовсе не так уж страшно. Самое страшное наверняка ждало его еще впереди.
— Я рада, что ты признал это. Значит, ты еще не безнадежен, Ритхарт Кнабе. Не знаю, захочет ли Отто видеть тебя. Парень дрожит, как осиновый лист, когда док осматривает его. И плохо спит по ночам от кошмаров с твоим участием, между прочим. Но ты все равно должен приехать – ведь Отто тебе не безразличен.
— Javohl. Ксю, мне чертовски хреново…
— Я понимаю. Просто соберись и сделай шаг. Не спорю – ты прыгнешь в пропасть. В неизвестность. Отто – очень добрый и отзывчивый парень, но подобное, согласись, не скоро забывается. Тебе остается уповать только на его великодушие.
— Я готов ждать сколько угодно, Ксю, лишь бы Отто меня простил. Только я вот сам себя не прощу. Ни-ког-да. Nur, verstehen?
— Nein. Никогда не говори «никогда», — решительно отрезала Ксения Вебер и отсоединилась.
А спустя полчаса в квартире Мюллеров прозвенел дверной звонок.
— Вот. Здесь все, что нужно, — объявила Ксюша, вкатывая в комнату кейс.
— Спасибо тебе, Ксю. Сейчас я приведу себя в порядок и поеду к Отто в больницу.
— Может, останетесь на завтрак, ребятки? – заглянул хозяин квартиры. На нем был темно-синий передник с симпатичными, черно-белыми котами, и молодые люди не сумели сдержать улыбки, хотя сложившаяся ситуация к веселью не очень располагала.
— Я бы с радостью, герр Мюллер, но…
— Nein. Никаких возражений не принимается. Ты больше суток почти ничего не ел, парень, а только пил. Я приготовлю блинчики по русскому рецепту с черной икрой. Приглашение касается и нашей очаровательной фройляйн, — хозяин галантно кивнул Ксении Вебер и исчез на кухне, словно кукушка в часах.
— Повезло же близняшкам с таким мировым шеф-поваром в доме! – завистливо вздохнул Ритхарт и, подхватив кейс, скрылся за расписной китайской ширмой.
В комнату могли в любой момент зайти сестры Мюллер, и фотографу, пожалуй, в самый первый раз не очень хотелось устраивать «стриптиз» при совсем незнакомых девчонках, которые, ко всему прочему, практически спасли ему жизнь… Наконец туалет был закончен, и Ритхарт с Ксенией проследовали в просторную кухню в стиле «хай тек» с барной стойкой.
Герр Мюллер не спеша размешивал тесто, весело и беззаботно насвистывая себе под нос.
«Первый раз вижу мужика, который настолько любит готовить!» — обалдело подумал фотограф, устраиваясь на высоком стуле с плетеной спинкой из ротанга.
— Знаешь, Ритхарт, не ты один удивляешься. Я отец-одиночка, поэтому привык всю работу по дому делать сам, — охотно пояснил Франц Мюллер в ответ на его невысказанные мысли, отчего нежданные гости недоумевающе попереглядывались. – Мои девочки учатся на втором курсе. Агата – на информатике, Лорелея – на факультете дизайна и искусств. Им нужно получить образование и выбрать профессию по душе, а не превращаться в домохозяек. «Kinder, Kirche und Küche» (нем. Дети, церковь и кухня) – это, конечно, здорово, ребята, но на дворе двадцать первый век…
Ксения Вебер застыла, как изваяние, несолидно приоткрыв рот, а Ритхарт Кнабе изумленно приподнял брови, но ничего ответить не успел – в кармане чирикнул смартфон, возвещая о приходе эсемес.
«Неужели…». Молодой немец с надеждой открыл сообщение. «Я внизу. Выходи, и поговорим, как мужик с мужиком».
Ритхарт поднялся и, извинившись, направился в прихожую.
— Кнабе, ты куда собрался? – Ксения вылетела следом за фотографом, как большая, черная, потревоженная моль.
— Хомяк сказал, что нам нужно расставить все точки над «i», Ксюша.
— Стой, камикадзе недоделанный! – девушка выскочила на лестничную площадку, но Ритхарта Кнабе и след простыл…
… Очутившись на крыльце, молодой немец зажмурился от слепящего, солнечного света. День только-только начинал входить в свои права. Внезапно утренний свет для него померк. Ритхарт краем глаза увидел несущийся ему в лицо с ухарским свистом кулак Ильи Хомякова. Земля и небо поменялись местами. Однако очередного хука справа не последовало.
Уши Хомяка заложило от протяжного, металлического звона, затылок взорвался болью, и он рухнул прямо на Ритхарта вверх тормашками.
— Эй, чувак, ты тяжелый. И чертовски сексуальный, когда злишься. Но я это заслужил. Правда, заслужил, без дураков. Na, ja?
— Полный нок-даун, — объявила Лореляй, вертя в руках огромную, тефлоновую сковородку, уведенную, надо полагать, ввиду сложившейся экстремальной ситуации, у родителя из-под носа в самый ответственный момент, потому что в окне второго этажа нарисовалась физиономия Франца Мюллера.
— Дочь, ты вернешь мне сковородку или как? Мы завтракать не сядем!
— Вот и чудненько. Нам всем пора за стол переговоров. С русскими блинчиками и с черной икрой по рецепту моего фатера (от нем. Vater – отец), — Лореляй решительно подтолкнула парней, которые не успели выяснить отношения самым радикальным способом исключительно благодаря ее своевременому вмешательству, к подъезду. – Думаю, вам есть что сказать друг другу.
Ритхарт Кнабе и Илья Хомяков красноречиво промолчали, избегая смотреть один одному в глаза. Каждый из них прекрасно понимал – белокурая, воинственная амазонка со сковородой наперевес, была тысячу раз права.
(Продолжение следует)
Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории
babiki.ru/blog/proba-pera/158552.html
4.
Ритхарту Кнабе казалось, что он или видит свой самый худший кошмар во плоти наяву, или попросту сошел с ума. Либо то и другое вместе.
Потому что первым, что предстало перед взором фотографа, который, надо сказать, славился как убежденный женоненавистник, были девушки-близнецы. Абсолютно идентичные. Без дураков. “Mein Gott!” – молодой немец в ужасе зажмурился, а затем снова открыл глаза. Наказание за столь опрометчивый маневр последовало сразу же: голова взорвалась адской болью, а язык окончательно прилип к пересохшей гортани.
Однако на него по-прежнему с тревогой и участием смотрели две одинаковые, натуральные блондинки.
«Ну, здравствуй, белочка!».
— Живой! – совершенно искренне обрадовалась одна из сестер, и – какое счастье! положила не его лоб мокрое, прохладное полотенце. – Браво, Лореляй! У тебя офигенная реакция. Ты вовремя ударила по тормозам.
— Да уж. Парню и так, судя по всему, повезло, как утопленнику, — та из девушек, которую назвали Лореляй, подала Ритхарту целый стакан воды, который тот жадно осушил.
— Noch ein mahl, bitte, (нем. Повтори еще раз, пожалуйста), — еле слышно прошептал молодой немец потрескавшимися от неимоверной жажды губами.
— О-о-о, как все запущено! – закатив глаза, девушка наклонилась над ним и напряженно повела носом, словно заправская ищейка. – Фу, абсентом разит, как от извозчика, — объявила она затем и – о, ужас! взяла его за руку и принялась сосредоточенно считать пульс.
Голова с дикого похмелья работать отказывалась, поэтому Ритхарт Кнабе с опозданием отметил, что почти не испытывает от прикосновения привычной в таких случаях неприязни. «Это все алкоголь… Воды, дайте скорей побольше воды!».
— Жить будет, никуда не денется, — тоном, не терпящим возражений, объявила свой вердикт белокурая валькирия. – Агата, принеси рассол. И захвати «Алказельц».
«Вот теперь точно – конец», — Ритхарт затаился на диване, как мышь… После первого же глотка рассола его с минуту выворачивало наизнанку – он еле успел добраться до уборной. Резкой болью, а затем эйфорическим «фейерверком» напомнил о себе переполненный мочевой пузырь. У Ритхарта из глаз посыпались искры, когда он расстегивал «молнию»… Молодой немец не выдержал и громко застонал от двойного удовольствия.
— Эй, как ты там? – встревожилась Агата, просовывая в дверной проем двухлитровую банку с едва начатым рассолом, который Ритхарт залпом допил до последней капельки, а также махровый халат своего отца и его комнатные тапочки. Внизу живота, который все еще невыносимо ныл после «долготерпения», снова резвились мотыльки. Зато голова стала проясняться. «Mein Gott, что я делаю совершенно в чужом доме?!» — ужаснулся Ритхарт Кнабе, когда две пары заботливых, женских рук снова водворили его на тахту. Минуту спустя у него под носом оказалась чашка, в которой с шипением лопались пузырьки характерной, лимонно-желтой расцветки.
— А теперь – отдыхать, — Лореляй укрыла его летним пледом.
— Как же я…
— Ш-ш-ш. Подумаем об этом попозже, окей? Сегодня мы с Агатой присмотрим за тобой. Ты и так уже наломал немало дров.
— Звучит угрожающе, — обескураженно пробормотал Ритхарт и, закутавшись в одеяло, отвернулся к стене.
— Надо бы его разуть, что ли…
Лореляй кивнула, и девушки осторожно сняли с фотографа тапки. «Это что-то новенькое! Отто никогда не разувал меня даже во время наших ролевых игр…Teufel!!!». Едва дождавшись, пока девушки, взволнованно переговариваясь, свято убежденные в том, что он крепко спит после полуторасуточного кутежа, молодой немец резко сел и обхватил голову руками.
Память, как беспощадный, испанский инквизитор, неумолимо возвращалась к нему. Воспоминания приносили боль.
…Выйдя из дома Отто, Ритхарт некоторое время просто брел, куда глаза глядят, не разбирая дороги, врезался в фонарный столб и один раз даже чуть не угодил под автомобиль.
Внутри у него стояла звенящая, недобрая, оглушающая пустота. Ни гнева, ни ярости, ни боли не было. Молодой немец чувствовал себя эфемерным и бесплотным, бессмысленно парящим над землей, и даже отстраненно наблюдал со стороны за своим телом, бредущим неизвестно куда.
Ноги принесли фотографа в гей-клуб «Лазоревая радуга».
Астральное путешествие в стиле «котлеты – отдельно, а мухи – отдельно» закончилось аккурат в тот момент, когда молоденький, темноволосы стриптизер с серыми глазищами на половину лица, до неприличия похожий на Отто Райхенау, прервав свое выступление (парень, к слову сказать, вытворял с шестом поистине невероятные вещи) подошел к нему и пылко поцеловал по-французски.
Они уединились за столиком, и Ритхарт заказал целый графин абсента без сахара, а из закуски только канапе с форелью. Маленькие, на один укус, бутерброды с нежной, красной рыбой были, пожалуй, последним четким воспоминанием. Все остальное потерялось в зеленовато-абсентовом тумане…
Кажется, они с Олафом (так звали юного короля пилонов) танцевали вдвоем вокруг одного шеста. Вернее, «танцевали» — было бы слишком условно сказано: они просто наслаждались друг другом на сцене при всех, и блестящая, никелированная трубка вовсе не была помехой, а, наоборот, добавляла остроту и пикантность ощущениям.
Потом они поехали к двоюродной сестре Олафа, убежденной старой деве, которая, как выяснилось, была девой не только по гороскопу.
Кроме того, щедро облитый валерианкой Ритхарт получил неожиданный бонус: он был тщательно, с любовью вылизан десятью персидскими котами Урсулы…
А потом снова был абсент. Много, много абсента без сахара.
Но опьянение, обещающее свободу от каких бы то ни было мыслей хотя бы на время, и от способности мыслить, думать и вспоминать как таковой, отчего-то медлило приходить. Видимо, потрясение было слишком сильным, а шок – настолько глубоким, что его организм наотрез отказывался принимать алкоголь.
По крайней мере, Ритхарту Кнабе так казалось.
Аккуратно допив последнюю рюмку, молодой немец оставил более чем щедрые чаевые в баре «Sohnenstrahl» (нем. «Солнечный луч») и отправился на променад по ночному Берлину. Дождь лил, как из ведра, а зонта при нем, конечно же, не было. Терпкая, озоновая влага с привкусом влажной, июньской травы и с ароматом пионов, струящаяся по волосам и по лицу, взбодрила Ритхарта, и он почти протрезвел. И в друг с пугающей, ошеломляющей ясностью осознал – тому, что он сделал с Отто Райхенау, нет и не может быть оправдания.
Тьма, шедшая ему по пятам и дышащая в затылок, словно адская гончая, рассеялась, и теперь молодой немец с ужасом и отвращением к самому себе лицезрел свой поступок во всей его неприглядной «красе». «Mein Gott, какое же я чудовище! Я – монстр, пожиратель детей…». Ритхарта лихорадочно затрясло, но вовсе не от холода в насквозь промокшей одежде.
И молодой немец внезапно понял, что привязанность, бывшая для него поначалу лишь игрой (до первой морщинки Отто и до его первого седого волоса, как он говорил сам себе), на самом деле обернулась для него глубоким, настоящим чувством, которое он только что осквернил и растоптал.
И Ритхарту оставалось только одно.
Он был готов целую вечность вымаливать на коленях прощения у того, кого он сломал. «Боже мой, мальчик остался там совсем один, в пустой квартире… И ему наверняка нужна помощь!». Простояв некоторое время словно в столбняке, Ритхарт бросился через дорогу к подземному переходу на красный свет в надежде поймать метро до Унтер ден Линден в столь поздний час.
…Удар и отчаянный, пронзительный визг тормозов стали для него полнейшей неожиданностью. Мешком рухнув с капота «Фольксвагена» на асфальт, фотограф отключился… А пришел в себя ранним утром в чужой квартире практически в чем мать родила в компании двух близнецов с больной, гудящей головой. И с не менее больной совестью…
Посидев несколько минут неподвижно для страховки, пока не уляжется самое первое головокружение, Ритхарт Кнабе, выудив из кармана халата смартфон, чудом не намокший и предусмотрительно переложенный по новому месту назначения сестрами Мюллер, набрал Ксению Вебер.
— Ох, грехи мои тяжкие! Сиди где сидишь, скоро буду, — тяжело вздохнула готесса, раздвигая створки огромного, зеркального «Сенатора» в гардеробной.
— Ксю, как там Отто?
— Физически он более или менее оправился буквально за ночь благодаря Олиной волшебной чудо-настойке, если ты об этом. А вот душа у него болит. Очень, очень болит. Ритхарт, как ты мог?!
— Ксю, я знаю, что поступил как последний мерзавец. И даже то, что я был одержим Тьмой, меня совсем не оправдывает, — на одном дыхании, скороговоркой выдал Ритхарт Кнабе и… удивился собственному спокойствию. Осознавать свои ошибки и проступки было, как оказалось, вовсе не так уж страшно. Самое страшное наверняка ждало его еще впереди.
— Я рада, что ты признал это. Значит, ты еще не безнадежен, Ритхарт Кнабе. Не знаю, захочет ли Отто видеть тебя. Парень дрожит, как осиновый лист, когда док осматривает его. И плохо спит по ночам от кошмаров с твоим участием, между прочим. Но ты все равно должен приехать – ведь Отто тебе не безразличен.
— Javohl. Ксю, мне чертовски хреново…
— Я понимаю. Просто соберись и сделай шаг. Не спорю – ты прыгнешь в пропасть. В неизвестность. Отто – очень добрый и отзывчивый парень, но подобное, согласись, не скоро забывается. Тебе остается уповать только на его великодушие.
— Я готов ждать сколько угодно, Ксю, лишь бы Отто меня простил. Только я вот сам себя не прощу. Ни-ког-да. Nur, verstehen?
— Nein. Никогда не говори «никогда», — решительно отрезала Ксения Вебер и отсоединилась.
А спустя полчаса в квартире Мюллеров прозвенел дверной звонок.
— Вот. Здесь все, что нужно, — объявила Ксюша, вкатывая в комнату кейс.
— Спасибо тебе, Ксю. Сейчас я приведу себя в порядок и поеду к Отто в больницу.
— Может, останетесь на завтрак, ребятки? – заглянул хозяин квартиры. На нем был темно-синий передник с симпатичными, черно-белыми котами, и молодые люди не сумели сдержать улыбки, хотя сложившаяся ситуация к веселью не очень располагала.
— Я бы с радостью, герр Мюллер, но…
— Nein. Никаких возражений не принимается. Ты больше суток почти ничего не ел, парень, а только пил. Я приготовлю блинчики по русскому рецепту с черной икрой. Приглашение касается и нашей очаровательной фройляйн, — хозяин галантно кивнул Ксении Вебер и исчез на кухне, словно кукушка в часах.
— Повезло же близняшкам с таким мировым шеф-поваром в доме! – завистливо вздохнул Ритхарт и, подхватив кейс, скрылся за расписной китайской ширмой.
В комнату могли в любой момент зайти сестры Мюллер, и фотографу, пожалуй, в самый первый раз не очень хотелось устраивать «стриптиз» при совсем незнакомых девчонках, которые, ко всему прочему, практически спасли ему жизнь… Наконец туалет был закончен, и Ритхарт с Ксенией проследовали в просторную кухню в стиле «хай тек» с барной стойкой.
Герр Мюллер не спеша размешивал тесто, весело и беззаботно насвистывая себе под нос.
«Первый раз вижу мужика, который настолько любит готовить!» — обалдело подумал фотограф, устраиваясь на высоком стуле с плетеной спинкой из ротанга.
— Знаешь, Ритхарт, не ты один удивляешься. Я отец-одиночка, поэтому привык всю работу по дому делать сам, — охотно пояснил Франц Мюллер в ответ на его невысказанные мысли, отчего нежданные гости недоумевающе попереглядывались. – Мои девочки учатся на втором курсе. Агата – на информатике, Лорелея – на факультете дизайна и искусств. Им нужно получить образование и выбрать профессию по душе, а не превращаться в домохозяек. «Kinder, Kirche und Küche» (нем. Дети, церковь и кухня) – это, конечно, здорово, ребята, но на дворе двадцать первый век…
Ксения Вебер застыла, как изваяние, несолидно приоткрыв рот, а Ритхарт Кнабе изумленно приподнял брови, но ничего ответить не успел – в кармане чирикнул смартфон, возвещая о приходе эсемес.
«Неужели…». Молодой немец с надеждой открыл сообщение. «Я внизу. Выходи, и поговорим, как мужик с мужиком».
Ритхарт поднялся и, извинившись, направился в прихожую.
— Кнабе, ты куда собрался? – Ксения вылетела следом за фотографом, как большая, черная, потревоженная моль.
— Хомяк сказал, что нам нужно расставить все точки над «i», Ксюша.
— Стой, камикадзе недоделанный! – девушка выскочила на лестничную площадку, но Ритхарта Кнабе и след простыл…
… Очутившись на крыльце, молодой немец зажмурился от слепящего, солнечного света. День только-только начинал входить в свои права. Внезапно утренний свет для него померк. Ритхарт краем глаза увидел несущийся ему в лицо с ухарским свистом кулак Ильи Хомякова. Земля и небо поменялись местами. Однако очередного хука справа не последовало.
Уши Хомяка заложило от протяжного, металлического звона, затылок взорвался болью, и он рухнул прямо на Ритхарта вверх тормашками.
— Эй, чувак, ты тяжелый. И чертовски сексуальный, когда злишься. Но я это заслужил. Правда, заслужил, без дураков. Na, ja?
— Полный нок-даун, — объявила Лореляй, вертя в руках огромную, тефлоновую сковородку, уведенную, надо полагать, ввиду сложившейся экстремальной ситуации, у родителя из-под носа в самый ответственный момент, потому что в окне второго этажа нарисовалась физиономия Франца Мюллера.
— Дочь, ты вернешь мне сковородку или как? Мы завтракать не сядем!
— Вот и чудненько. Нам всем пора за стол переговоров. С русскими блинчиками и с черной икрой по рецепту моего фатера (от нем. Vater – отец), — Лореляй решительно подтолкнула парней, которые не успели выяснить отношения самым радикальным способом исключительно благодаря ее своевременому вмешательству, к подъезду. – Думаю, вам есть что сказать друг другу.
Ритхарт Кнабе и Илья Хомяков красноречиво промолчали, избегая смотреть один одному в глаза. Каждый из них прекрасно понимал – белокурая, воинственная амазонка со сковородой наперевес, была тысячу раз права.
(Продолжение следует)
Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории
Обсуждение (2)