Мария Титарчук
Меня зовут Лореляй. Глава 3
Всем привет! Вторая часть 2 главы здесь:
babiki.ru/blog/proba-pera/157499.html
3.
Сознание возвращалось медленно и неохотно. Отто Райхенау, слабо шевельнувшись, тихо застонал, потому что первым, что он почувствовал, была боль.
Сильная боль в каждой клеточке его тела. Так больно, пожалуй, ему не было даже тогда, когда он в пятнадцать лет сверзился на полном ходу с гироскутера, решив прокатиться на нем на спор с ребятами из школы в самый первый раз.
Только теперь ему было вдвойне больно и потому, что он слышал ритмичный писк приборов, отмеряющих его пульс. Его сердце, сгоревшее дотла в одночасье, было живым и приносило страдание. Юноша шевельнул левой рукой в лангетке, которая была забинтована по локоть, плохо его слушалась и казалась чужой. От острой боли, пронзившей кисть и предплечье, у Отто сперва потемнело в глазах, а затем сознание окончательно прояснилось, и пришел страх, смешанный с отчаянием.
— Warum ich bin nicht tot? Warum hat der Tod verraten mir? (нем. Почему я не умер? Почему смерть меня предала?)
— Она сделала тебе величайшее одолжение, дурак! – сердито фыркнула одна из белых фигур голосом Ильи Хомякова.
Вторая фигура, тоже в белом халате, ссутулившись, тихо плакала. И Отто узнал свою мать. Оксана Ивановна, почувствовав на кровати движение, вздрогнула и, судорожно всхлипнув, заключила в своих ладонях его здоровую, правую руку, а затем поднесла ее к губам. Юноша ощутил на своей коже соленую влагу, и внутри у него что-то, сдвинувшись, сломалось.
— Мамочка, прости меня. Я… причинил тебе боль, потому что мне самому было очень больно. И страшно. Я… мне не хотелось больше жить…
— Тише, тише, дорогой, все хорошо, тебе сейчас вредно много говорить, — Оксана Ивановна дрожащей рукой погладила сына по бледной щеке. – Тебе только что сделали два переливания, и ты еще очень слабый…
— Сколько?! – Отто, беспокойно шевельнувшись, попытался сесть, но лишь беспомощно откинулся в подушки. При одном воспоминании о целой ванной красной воды его незамедлительно замутило. И Хомяк поспешно вскрыл ампулу с нашатырем.
— Это уже неважно, сынок. Главное – мы тебя вернули. И ты с нами.
— Отпустите меня обратно. Пожалуйста, — глаза Отто широко распахнулись от ужаса, когда он увидел за окном палаты с приподнятыми жалюзи высокую фигуру своего врача, и юноша судорожно вцепился в руку матери. Монитор тревожно запищал, а на его беззащитной шее, на которой виднелись следы крепких пальцев, отчаянно запульсировала голубоватая жилка.
— Ш-ш-ш, успокойся. Доктор Йохан Шмидт – замечательный человек. Это он вытаскивал тебя с того света, когда у тебя второй раз остановилось сердце и ты не дышал целых пятнадцать минут.
Эти четверть часа были для меня сущим адом на земле, Отто. Ты обязан ему жизнью, сынок. Ему и Оле, которая нашла тебя, а потом читала над тобой какие-то жуткие заклинания сперва в машине «скорой помощи», а потом в операционной…
Знаешь, я особо не верила ни в колдовство, ни в магию, ни в чудеса, честно говоря, тоже. А вот теперь верю. Не бойся доктора Шмидта, хорошо? Он будет тебя лечить. И не причинит тебе вреда.
— Правда? – уточнил Отто, с надеждой глядя матери в глаза. Память о совсем недавнем, пережитом им кошмаре была в нем еще слишком свежа, и дежурные прикосновения во время медицинского осмотра теперь наверняка станут его продолжением.
— Ну, конечно, сынок. Ты мне веришь?
Отто недоверчиво кивнул, натягивая одеяло здоровой рукой до самого подбородка.
— Mein Gott… — внезапно проговорил юноша, потрясенный страшной догадкой-озарением. – Колдунья Инесса… Это все наверняка проделки колдуньи Инессы!
— Чувак, по-моему, у тебя температура, — озабоченно сказал Хомяк. И внезапно безо всякого перехода рявкнул: — Я начищу морду Ритхарту Кнабе за все его художества!
Оксана Ивановна выронила пластиковый стаканчик с питьевой водой, а Отто, вздрогнув, вжался в спинку кровати.
— Можно вас на минутку, фрау Бессонова? – заглянул в палату врач, и переводчица, коротко извинившись, вышла.
— Как мой сын?
— Даже не знаю, как сказать, — Йохан Шмидт растерянно развел руками.
— Говорите, как есть, док. После того, что я услышала и увидела в карете «скорой», меня, видимо, уже ничем не удивишь. Я должна знать, что сейчас происходит с моим мальчиком и отчего он сделал то, что сделал.
— Тогда буду предельно откровенен, фрау Бессонова. Его не просто изнасиловали с особой жестокостью. Боюсь, его сломали полностью. Сломили.
— Значит, Отто нужно начинать жизнь с чистого листа?
— Именно так. С нуля. Но сперва ему надо оклематься и заново адаптироваться в мире, который он отверг и из которого едва не ушел. Я не психолог. Завтра с вашим сыном будет разговаривать специалист. Нет-нет, не бойтесь, никаких лечебниц и психиатров. Я об этом уже позаботился, ведь ваш случай, м-м-м, несколько неординарный.
— Неординарный? – переспросила Оксана Ивановна. – Я не совсем понимаю.
— Я тоже, — вздохнул герр Шмидт. – Альтернативная медицина, как выяснилось, творит чудеса. Та синеволосая девушка, которая приехала с вашим сыном в больницу, очень сильный медиум. Парень отделался синяками и ушибами…
— Где он?! Мы должны его видеть! – прозвучал в конце коридора нестройный хор взволнованных, требовательных голосов. Ксения Вебер и Маргарита, Евгений и Амалия Карловна спешили к ним.
— Всех не пущу! – мягко отодвинув в сторону Оксану Ивановну, Йохан решительно встал грудью на амбразуру.
— Ну, тогда по старинке. Камень, ножницы, бумага, — объявила Ксюша.
Право первой навестить пострадавшего досталось Маргарите Кипеловой.
— Марго, постой, — Ксения уже у самой двери ухватила лучшую подругу за плечо. – Я должна тебе кое-что сказать.
Девушка вопросительно посмотрела на нее.
— Это мне Хельга сказала, прежде тем отключиться полностью.
— Что с Котовской? Она хоть жива-то после всего? – встревожилась Рита.
— Угу. Живее всех живых. Будет дрыхнуть в гостиной Ритхарта Кнабе около суток. Ритуалы были очень серьезными, так что для ведьм это вполне себе нормально. Они так восстанавливаются…Кстати говоря, наш душка-фотограф куда-то подевался. По крайней мере, домой точно не возвращался, насколько я знаю. И я боюсь, как бы Ритхарт не наломал дров…
— Что ты имеешь в виду? – нахмурилась Маргарита.
— В общем, Ольга сказала, что Ритхарт Ганс Модест Кнабе был одержим Тьмой.
— Господи, какой кошмар…
— Да. И ты должна сказать Отто об этом прямо сейчас.
— Ксю, мне кажеться…
— Что «прямо сейчас» не время, бла-бла-бла, и все такое, да? Просто потом будет суп с котом, подруга. Поэтому – только сейчас. И точка. А, вот еще что. Держи, — Ксения Вебер извлекла из кармана куртки довольно большой стеклянный флакон с какой-то темной жидкостью. – Это – заговоренная целебная настойка. Лечит любые недуги, окромя душевных, увы. В общем, «Штирлиц настоял на своем», и она наверняка горькая и невкусная. Но ты проследи, чтобы Отто выпил все до последней капельки, окей? – с этими словами готесса решительно подтолкнула подругу к дверям палаты.
— Привет, Марго, — Отто попытался слабо улыбнуться, но у него получилась гримаса загнанного в угол зверька. А в широко распахнутых, голубых глазах плескались страх, тоска, отчаяние, а еще – боль.
Глаза были до краев заполнены болью, и Маргарита, в одну секунду оказавшись рядом, переплела свои пальцы с его, а затем участливо погладила по голове. Юноша вздрогнул и затравленно посмотрел на нее.
— Отто, все хорошо. Теперь тебя никто не посмеет обидеть.
— Маргоша, скажи мне правду. Ведь там, в квартире…
— Отто, Ритхарт Кнабе был одержим Тьмой. И действовал не по своей воле…
— Mein Gott, значит, все-таки колдунья Инесса. Но это теперь уже неважно, Марго, — усмехнулся Отто, спокойно и жутко. И Рита отчего-то поняла, что в одну и ту же реку он уже точно не войдет дважды.
— Отто, время лечит любые раны…
— Кроме душевных, да? Рита, не надо меня утешать. Я уже и так наказан тем, что остался жить…
— Не говори так. Вот, выпей. Оля передала тебе лекарство.
— Это еще зачем?
— Чтобы ты быстрей поправлялся, — просто и искренне ответила девушка, перелив содержимое бутылки в чашку. И Отто, горестно вздохнув, сделал первый глоток. А потом еще один. И еще.
— Умница, молодец, — мягко приговаривала Маргарита, осторожно поглаживая его по волосам и по лицу. Наконец пиала опустела.
— Марго, спасибо тебе. И Оле. Только мне теперь совсем незачем жить.
— Отто, пройдет время, и ты поймешь, что был неправ. У тебя есть мама – самый близкий и родной на свете человек. У тебя есть мы с Ксенькой и с Хомяком, в конце концов. И, самое главное – у тебя есть твой талант. Твоя музыка, которая всегда живет внутри тебя…
— Я ее совсем не слышу, Марго. Ангелы музыки улетели от меня.
— Они просто собираются с силами. Им тоже, как и тебе, нужен тайм-аут.
— А ты уверена в этом, Рита? Я сейчас ничего не чувствую, кроме боли. Я сам весь словно соткан из нее.
— Тогда тебе тем более не стоит держать ее внутри себя, Отто. Просто отпусти свою боль. И тогда ты посмотришь на мир совершенно иными глазами, но уже с высоты птичьего полета. И это будет прекраснее всего, что ты видел и чувствовал до сих пор, Отто.
— Ты думаешь? Я не смогу взлететь, Марго. Мои крылья сломаны. И новых уже не вырастет.
— Никогда не говорит «никогда», Отто. Ты очень сильный. Полдела уже сделано. Ты вернулся оттуда, откуда мало кто возвращается.
— Мне холодно и одиноко здесь, Марго. Мне страшно. Зачем вы меня спасли?
— Ты никогда не будешь одинок, пока у тебя есть все мы, слышишь? – твердо сказала Маргарита.
Отто слабо кивнул, а затем устало прикрыл глаза.
— Я хочу побыть один, Марго. Пожалуйста, оставь меня одного, — наконец проговорил юноша слабым, сонным голосом. Выпитое целебное снадобье начинало действовать, и единственным, чего ему хотелось, был сон. Сон обещал забвение, пусть и временное, от пережитого кошмара.
А еще от глубокого стыда за то, что он сделал. И от жгучего чувства вины.
— Поправляйся и ни о чем не думай, Отто. Сон – лучшее лекарство, — наклонившись, Рита по-дружески, с нежностью поцеловала однокурсника в щеку. Но Отто Райхенау уже спал глубоким, крепким сном без сновидений – Черная Хельга знала свое дело. Правда, ему наверняка понадобится еще не одно «вливание» — потрясение оказалось слишком сильным. И время. Много времени, прежде чем сердце без кожи оттает и начнет жить.
— Возвращайся скорее, Отто. Я скучаю без твоего чудного голоса. И без прекрасной музыки внутри тебя, — прошептала Маргарита, и бережно поправила одеяло.
— Кажеться, девочка нашла нужные слова, — задумчиво проговорила Амалия Карловна, слегка отогнув полоски жалюзи. – Бедный, бедный ребенок, он мой лучший ученик и почти как внук…Даже страшно представить, через что ему пришлось пройти…
— Все уже позади, слава Богу, — вздохнула Ксения. – Теперь самое главное – не оставлять Райхенау одного. Ну, в смысле, самому себе предоставленного. Эврика! – обняв фрау Вебер за шею обеими руками, Ксюша прошептала ей на ухо несколько слов.
— Я поняла, дружочек. Только завтра, хорошо? Утро вечера мудренее. Думаю, нам всем не помешало бы как следует отдохнуть.
— Эх, вашими устами, Амалия Карловна, да мед пить! – вымученно зевнул Хомяк. – Райхенау поправиться – наваляю ему по первое число за сегодняшний кардебалет. С друзьями так, черт возьми, не поступают!
— Эдакий ты кровожадный, — неодобрительно покачала головой Ксения Вебер, подталкивая бойфренда к лифту. Часы над сестринским постом показывали начало третьего утра. «Излюбленное время маньяков и всякой нечисти». Готесса с благодарностью завернулась в косуху, по-джентельменски предложенную ей Хомяком. Невыносимо хотелось спать, а еще сильнее – разобраться в том, что же произошло на Унтер ден Линден несколько часов назад. Однако организм усиленно требовал своего. «Бабуля права. Утро вечера и вправду…». Ксения не довела свою мысль до конца, потому что отдалась Морфею, едва ее голова коснулась плеча Ильи, в теплом, уютном салоне такси, под умиротворяющий шум дождя на улице.
Ночь следила за удаляющимся авто серо-зелеными, магнетическими глазами своего посланника, невидимого в час совы и волка ни одной душе.
Тьма дала своему самому блудному сыну последний шанс.
(Продолжение следует)
Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории
babiki.ru/blog/proba-pera/157499.html
3.
Сознание возвращалось медленно и неохотно. Отто Райхенау, слабо шевельнувшись, тихо застонал, потому что первым, что он почувствовал, была боль.
Сильная боль в каждой клеточке его тела. Так больно, пожалуй, ему не было даже тогда, когда он в пятнадцать лет сверзился на полном ходу с гироскутера, решив прокатиться на нем на спор с ребятами из школы в самый первый раз.
Только теперь ему было вдвойне больно и потому, что он слышал ритмичный писк приборов, отмеряющих его пульс. Его сердце, сгоревшее дотла в одночасье, было живым и приносило страдание. Юноша шевельнул левой рукой в лангетке, которая была забинтована по локоть, плохо его слушалась и казалась чужой. От острой боли, пронзившей кисть и предплечье, у Отто сперва потемнело в глазах, а затем сознание окончательно прояснилось, и пришел страх, смешанный с отчаянием.
— Warum ich bin nicht tot? Warum hat der Tod verraten mir? (нем. Почему я не умер? Почему смерть меня предала?)
— Она сделала тебе величайшее одолжение, дурак! – сердито фыркнула одна из белых фигур голосом Ильи Хомякова.
Вторая фигура, тоже в белом халате, ссутулившись, тихо плакала. И Отто узнал свою мать. Оксана Ивановна, почувствовав на кровати движение, вздрогнула и, судорожно всхлипнув, заключила в своих ладонях его здоровую, правую руку, а затем поднесла ее к губам. Юноша ощутил на своей коже соленую влагу, и внутри у него что-то, сдвинувшись, сломалось.
— Мамочка, прости меня. Я… причинил тебе боль, потому что мне самому было очень больно. И страшно. Я… мне не хотелось больше жить…
— Тише, тише, дорогой, все хорошо, тебе сейчас вредно много говорить, — Оксана Ивановна дрожащей рукой погладила сына по бледной щеке. – Тебе только что сделали два переливания, и ты еще очень слабый…
— Сколько?! – Отто, беспокойно шевельнувшись, попытался сесть, но лишь беспомощно откинулся в подушки. При одном воспоминании о целой ванной красной воды его незамедлительно замутило. И Хомяк поспешно вскрыл ампулу с нашатырем.
— Это уже неважно, сынок. Главное – мы тебя вернули. И ты с нами.
— Отпустите меня обратно. Пожалуйста, — глаза Отто широко распахнулись от ужаса, когда он увидел за окном палаты с приподнятыми жалюзи высокую фигуру своего врача, и юноша судорожно вцепился в руку матери. Монитор тревожно запищал, а на его беззащитной шее, на которой виднелись следы крепких пальцев, отчаянно запульсировала голубоватая жилка.
— Ш-ш-ш, успокойся. Доктор Йохан Шмидт – замечательный человек. Это он вытаскивал тебя с того света, когда у тебя второй раз остановилось сердце и ты не дышал целых пятнадцать минут.
Эти четверть часа были для меня сущим адом на земле, Отто. Ты обязан ему жизнью, сынок. Ему и Оле, которая нашла тебя, а потом читала над тобой какие-то жуткие заклинания сперва в машине «скорой помощи», а потом в операционной…
Знаешь, я особо не верила ни в колдовство, ни в магию, ни в чудеса, честно говоря, тоже. А вот теперь верю. Не бойся доктора Шмидта, хорошо? Он будет тебя лечить. И не причинит тебе вреда.
— Правда? – уточнил Отто, с надеждой глядя матери в глаза. Память о совсем недавнем, пережитом им кошмаре была в нем еще слишком свежа, и дежурные прикосновения во время медицинского осмотра теперь наверняка станут его продолжением.
— Ну, конечно, сынок. Ты мне веришь?
Отто недоверчиво кивнул, натягивая одеяло здоровой рукой до самого подбородка.
— Mein Gott… — внезапно проговорил юноша, потрясенный страшной догадкой-озарением. – Колдунья Инесса… Это все наверняка проделки колдуньи Инессы!
— Чувак, по-моему, у тебя температура, — озабоченно сказал Хомяк. И внезапно безо всякого перехода рявкнул: — Я начищу морду Ритхарту Кнабе за все его художества!
Оксана Ивановна выронила пластиковый стаканчик с питьевой водой, а Отто, вздрогнув, вжался в спинку кровати.
— Можно вас на минутку, фрау Бессонова? – заглянул в палату врач, и переводчица, коротко извинившись, вышла.
— Как мой сын?
— Даже не знаю, как сказать, — Йохан Шмидт растерянно развел руками.
— Говорите, как есть, док. После того, что я услышала и увидела в карете «скорой», меня, видимо, уже ничем не удивишь. Я должна знать, что сейчас происходит с моим мальчиком и отчего он сделал то, что сделал.
— Тогда буду предельно откровенен, фрау Бессонова. Его не просто изнасиловали с особой жестокостью. Боюсь, его сломали полностью. Сломили.
— Значит, Отто нужно начинать жизнь с чистого листа?
— Именно так. С нуля. Но сперва ему надо оклематься и заново адаптироваться в мире, который он отверг и из которого едва не ушел. Я не психолог. Завтра с вашим сыном будет разговаривать специалист. Нет-нет, не бойтесь, никаких лечебниц и психиатров. Я об этом уже позаботился, ведь ваш случай, м-м-м, несколько неординарный.
— Неординарный? – переспросила Оксана Ивановна. – Я не совсем понимаю.
— Я тоже, — вздохнул герр Шмидт. – Альтернативная медицина, как выяснилось, творит чудеса. Та синеволосая девушка, которая приехала с вашим сыном в больницу, очень сильный медиум. Парень отделался синяками и ушибами…
— Где он?! Мы должны его видеть! – прозвучал в конце коридора нестройный хор взволнованных, требовательных голосов. Ксения Вебер и Маргарита, Евгений и Амалия Карловна спешили к ним.
— Всех не пущу! – мягко отодвинув в сторону Оксану Ивановну, Йохан решительно встал грудью на амбразуру.
— Ну, тогда по старинке. Камень, ножницы, бумага, — объявила Ксюша.
Право первой навестить пострадавшего досталось Маргарите Кипеловой.
— Марго, постой, — Ксения уже у самой двери ухватила лучшую подругу за плечо. – Я должна тебе кое-что сказать.
Девушка вопросительно посмотрела на нее.
— Это мне Хельга сказала, прежде тем отключиться полностью.
— Что с Котовской? Она хоть жива-то после всего? – встревожилась Рита.
— Угу. Живее всех живых. Будет дрыхнуть в гостиной Ритхарта Кнабе около суток. Ритуалы были очень серьезными, так что для ведьм это вполне себе нормально. Они так восстанавливаются…Кстати говоря, наш душка-фотограф куда-то подевался. По крайней мере, домой точно не возвращался, насколько я знаю. И я боюсь, как бы Ритхарт не наломал дров…
— Что ты имеешь в виду? – нахмурилась Маргарита.
— В общем, Ольга сказала, что Ритхарт Ганс Модест Кнабе был одержим Тьмой.
— Господи, какой кошмар…
— Да. И ты должна сказать Отто об этом прямо сейчас.
— Ксю, мне кажеться…
— Что «прямо сейчас» не время, бла-бла-бла, и все такое, да? Просто потом будет суп с котом, подруга. Поэтому – только сейчас. И точка. А, вот еще что. Держи, — Ксения Вебер извлекла из кармана куртки довольно большой стеклянный флакон с какой-то темной жидкостью. – Это – заговоренная целебная настойка. Лечит любые недуги, окромя душевных, увы. В общем, «Штирлиц настоял на своем», и она наверняка горькая и невкусная. Но ты проследи, чтобы Отто выпил все до последней капельки, окей? – с этими словами готесса решительно подтолкнула подругу к дверям палаты.
— Привет, Марго, — Отто попытался слабо улыбнуться, но у него получилась гримаса загнанного в угол зверька. А в широко распахнутых, голубых глазах плескались страх, тоска, отчаяние, а еще – боль.
Глаза были до краев заполнены болью, и Маргарита, в одну секунду оказавшись рядом, переплела свои пальцы с его, а затем участливо погладила по голове. Юноша вздрогнул и затравленно посмотрел на нее.
— Отто, все хорошо. Теперь тебя никто не посмеет обидеть.
— Маргоша, скажи мне правду. Ведь там, в квартире…
— Отто, Ритхарт Кнабе был одержим Тьмой. И действовал не по своей воле…
— Mein Gott, значит, все-таки колдунья Инесса. Но это теперь уже неважно, Марго, — усмехнулся Отто, спокойно и жутко. И Рита отчего-то поняла, что в одну и ту же реку он уже точно не войдет дважды.
— Отто, время лечит любые раны…
— Кроме душевных, да? Рита, не надо меня утешать. Я уже и так наказан тем, что остался жить…
— Не говори так. Вот, выпей. Оля передала тебе лекарство.
— Это еще зачем?
— Чтобы ты быстрей поправлялся, — просто и искренне ответила девушка, перелив содержимое бутылки в чашку. И Отто, горестно вздохнув, сделал первый глоток. А потом еще один. И еще.
— Умница, молодец, — мягко приговаривала Маргарита, осторожно поглаживая его по волосам и по лицу. Наконец пиала опустела.
— Марго, спасибо тебе. И Оле. Только мне теперь совсем незачем жить.
— Отто, пройдет время, и ты поймешь, что был неправ. У тебя есть мама – самый близкий и родной на свете человек. У тебя есть мы с Ксенькой и с Хомяком, в конце концов. И, самое главное – у тебя есть твой талант. Твоя музыка, которая всегда живет внутри тебя…
— Я ее совсем не слышу, Марго. Ангелы музыки улетели от меня.
— Они просто собираются с силами. Им тоже, как и тебе, нужен тайм-аут.
— А ты уверена в этом, Рита? Я сейчас ничего не чувствую, кроме боли. Я сам весь словно соткан из нее.
— Тогда тебе тем более не стоит держать ее внутри себя, Отто. Просто отпусти свою боль. И тогда ты посмотришь на мир совершенно иными глазами, но уже с высоты птичьего полета. И это будет прекраснее всего, что ты видел и чувствовал до сих пор, Отто.
— Ты думаешь? Я не смогу взлететь, Марго. Мои крылья сломаны. И новых уже не вырастет.
— Никогда не говорит «никогда», Отто. Ты очень сильный. Полдела уже сделано. Ты вернулся оттуда, откуда мало кто возвращается.
— Мне холодно и одиноко здесь, Марго. Мне страшно. Зачем вы меня спасли?
— Ты никогда не будешь одинок, пока у тебя есть все мы, слышишь? – твердо сказала Маргарита.
Отто слабо кивнул, а затем устало прикрыл глаза.
— Я хочу побыть один, Марго. Пожалуйста, оставь меня одного, — наконец проговорил юноша слабым, сонным голосом. Выпитое целебное снадобье начинало действовать, и единственным, чего ему хотелось, был сон. Сон обещал забвение, пусть и временное, от пережитого кошмара.
А еще от глубокого стыда за то, что он сделал. И от жгучего чувства вины.
— Поправляйся и ни о чем не думай, Отто. Сон – лучшее лекарство, — наклонившись, Рита по-дружески, с нежностью поцеловала однокурсника в щеку. Но Отто Райхенау уже спал глубоким, крепким сном без сновидений – Черная Хельга знала свое дело. Правда, ему наверняка понадобится еще не одно «вливание» — потрясение оказалось слишком сильным. И время. Много времени, прежде чем сердце без кожи оттает и начнет жить.
— Возвращайся скорее, Отто. Я скучаю без твоего чудного голоса. И без прекрасной музыки внутри тебя, — прошептала Маргарита, и бережно поправила одеяло.
— Кажеться, девочка нашла нужные слова, — задумчиво проговорила Амалия Карловна, слегка отогнув полоски жалюзи. – Бедный, бедный ребенок, он мой лучший ученик и почти как внук…Даже страшно представить, через что ему пришлось пройти…
— Все уже позади, слава Богу, — вздохнула Ксения. – Теперь самое главное – не оставлять Райхенау одного. Ну, в смысле, самому себе предоставленного. Эврика! – обняв фрау Вебер за шею обеими руками, Ксюша прошептала ей на ухо несколько слов.
— Я поняла, дружочек. Только завтра, хорошо? Утро вечера мудренее. Думаю, нам всем не помешало бы как следует отдохнуть.
— Эх, вашими устами, Амалия Карловна, да мед пить! – вымученно зевнул Хомяк. – Райхенау поправиться – наваляю ему по первое число за сегодняшний кардебалет. С друзьями так, черт возьми, не поступают!
— Эдакий ты кровожадный, — неодобрительно покачала головой Ксения Вебер, подталкивая бойфренда к лифту. Часы над сестринским постом показывали начало третьего утра. «Излюбленное время маньяков и всякой нечисти». Готесса с благодарностью завернулась в косуху, по-джентельменски предложенную ей Хомяком. Невыносимо хотелось спать, а еще сильнее – разобраться в том, что же произошло на Унтер ден Линден несколько часов назад. Однако организм усиленно требовал своего. «Бабуля права. Утро вечера и вправду…». Ксения не довела свою мысль до конца, потому что отдалась Морфею, едва ее голова коснулась плеча Ильи, в теплом, уютном салоне такси, под умиротворяющий шум дождя на улице.
Ночь следила за удаляющимся авто серо-зелеными, магнетическими глазами своего посланника, невидимого в час совы и волка ни одной душе.
Тьма дала своему самому блудному сыну последний шанс.
(Продолжение следует)
Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории
Обсуждение (0)