Мария Титарчук
Любимый немец. Глава 16, часть 1
Всем привет! Вторая часть 15 главы тут:
babiki.ru/blog/proba-pera/154661.html
ВНИМАНИЕ! Во избежание недоразумений, произведение по содержанию относится к разряду 18+ и в нем есть соответствующие иллюстрации. Всех несогласных, несовершеннолетних, а также лиц с тонкой психикой убедительная просьба проходить мимо.
16.
«Все в мире есть яд. И ничто в нем не лишено ядовитости», — так, кажется, говорил Парацельс, запивая гастрономическую аномалию из овощей тринадцатым по счету бокалом красного вина», — мысленно процитировала фрау Вебер свою внучку Ксению.
Пожилая дама отставила едва начатую чашку с «Базилюром». Даже любимый напиток казался ей сегодня пресным и невкусным. Амалия Карловна с тоской посмотрела на вазочку с твердыми, засахаренными грушами. Все не то. С тех самых пор, когда она почти месяц назад увидела и услышала нечто, вовсе не предназначенное для ее глаз и ушей.
— Амалия Карловна, ну, как? – закончив игру, Отто Райхенау развернулся на фортепианном табурете и замер в ожидании вердикта.
Амалия Вебер была не только гениальным хореографом, который сделал себя сам, но и талантливым музыкантом-педагогом.
— Что? Прости, дорогой, задумалась, — фрау Вебер встрепенулась и чуть не перевернула чашку.
— Как вам моя новая пьеса? Я могу сыграть вам ее еще раз. Хотите?
— Нет, нет, думаю, твоя техника уже безупречна. К концерту ты готов…Отто, это было удивительно! – совершенно искренне восхитилась пожилая дама.
— Спасибо. Я рад, что вам понравилось, — мило покраснев, юноша поднялся с табурета и принялся собирать нотные листы.
— Это тебе спасибо за то волшебство, которое ты нам подарил, — Амалия Карловна, выбравшись из-за стола, подошла к музыкальному центру на тумбочке в углу просторного репетиционного зала. – А сейчас мы переходим к практической части нашего занятия. Сегодня я научу тебя танцевать венский вальс, Отто. Думаю, проблем с ним не будет – у тебя от природы идеальная осанка. Конечно, этот танец не модный и не современный, но в дни юности моей бабушки его обязан был знать каждый благовоспитанный молодой человек.
— Ну, не буду вам мешать. Поздравляю с новой, прекрасной пьесой, Отто. Удачи на концерте, — Афанасий Петрович протянул юноше руку, которую тот после твердого, крепкого пожатия нехотя отпустил.
Или ему это только показалось? «Надо было ночью спать, а не трясти хаером до утра с Хомяком в «Эполете»! – обалдело подумал Кипелов уже в дверях и, не выдержав, обернулся.
Отто, пока еще неловко и неуверенно, вальсировал по залу вместе со своей наставницей, улыбался и даже негромко, вкусно, заливисто смеялся в ответ на ее реплики. Ничего предосудительного. Учительница со своим учеником. «Что же это сейчас такое было, черт возьми?!»
Афанасий Петрович живо интересовался молодежными субкультурами, а также оккультизмом и эзотерикой – в разумных пределах, разумеется. Его единственная дочь, как и ее друзья, бывали настолько разными, смело экспериментируя с собственной внешностью и со стилями, порой даже на грани фола, что Кипелов чувствовал, как он с каждым годом все безнадежнее отставал от них.
Но это только подстегивало его интерес к тому, чем и как живет молодежь. Теперь, в отличие от дней его молодости, можно было многое: носить джинсы и гонять на байке, ходить в ночные клубы и слушать зарубежный рок. Перед Кипеловым открылся яркий, динамичный мир. Афанасий Петрович неплохо разбирался в молодежных течениях и мог с легкостью отличить эмо от гота.
— Афанасий, ты самый большой… ну, как его…Ксения всегда говорит это ужасное словечко, — повторяла Амалия Карловна.
— Раздолбай, — подсказал Кипелов.
— Точно! И за что же я тебя, басурмана, люблю? – с этими словами хореограф лезла в коробку за очередным фиником (Амалия Карловна считала, что есть конфеты – крайне вредно), а Афанасий Петрович, хихикая, как школьник, подключал в сеть электрогитару.
С Вебер они были настолько разными, что их связывала самая нежная дружба-привязанность и глубокое уважение. Амалия Вебер была для Афанасия негласным авторитетом. У отца Маргариты развилось безошибочное чутье того, что бы могло оскорбить тонкий, академический вкум Амалии Карловны, а она, в свою очередь, прекрасно знала, что могло бы наверняка не понравиться ему.
И лишь на одну-единственную тему в семьях Вебер и Кипеловых было наложено общее табу.
И обычное, дружеское рукопожатие было, похоже, как раз из этой области. Или… нет? «Надо не уснуть на собственной репетиции стоя, как слон, — Афанасий Петрович устало зевнул. – И чего только после ночного клуба не привидится… Все, решено, беру хотя бы на недельку тайм-аут!».
Однако аутотренинг почему-то упорно не прокатывал, а подсознание посылало отчаянные сигналы SOS. И Кипелов прекрасно понимал, почему.
Амалия Вебер уже целый месяц какая-то подавленная и слишком погруженная в себя, хотя при близких, друзьях и при учениках прекрасно справляется со своей тревогой.
Афанасий Петрович знал свою наставницу, как облупленную, поэтому мог с уверенностью предположить, что та носит в себе чью-то чужую, сокровенную и, вероятно, постыдную тайну.
А уж о ней-то теперь ни одна живая душа не узнает. О подобных вещах, касающихся третьих лиц, обычно не говорят вслух. «И с какого бока здесь однокурсник Маргариты, хотелось бы знать? Отто, конечно, странный мальчик, но ведь все гении немножко чокнутые и не от мира сего… Тем не менее, с ним то-то не так».
Афанасий Кипелов и предположить не мог, насколько близко он оказался к разгадке тайны, похороненной глубоко в сердце Амалии Вебер. Тайны, родом из детства.
* * *
— Это твой курсовой проект, Марго? Поздравляю, очень красиво, — улыбнулся Евгений Каминский, просматривая слайды в ноутбуке.
— Тебе правда понравилось? – Маргарита взлохматила копну своих непокорных, темно-шоколадных локонов.
— Конечно. У тебя очень тонкий, изысканный вкус, моя королева.
— Я сделала еще несколько вариантов, Эжен. Вот, смотри, — Рита защелкала «мышкой».
Слайдов было много, около пятисот. Евгений с восторгом рассматривал «подводные царства» и декадентские салоны, наполненные тонкой, увядающей роскошью, «водовороты» орнаментов и цветов, и интерьеры, не похожие ни на что, виденное ранее.
— Чай подан, ребята, — объявила Василиса Валерьевна, вкатывая в гостиную сервировочную тележку, а Евгений, как и в самый первый день официального знакомства с родителями Маргариты, почувствовал, что снова робеет, словно школьник у доски перед строгой учительницей, и даже уронил на скатерть пару капель из заварочного чайника.
— Эжен, все хорошо. Моя мама не кусается, — Рита, взяв салфетку, невозмутимо промакнула пятно, словно так и должно было быть.
«Мне бы такое олимпийское спокойствие!» — с тоской подумал Каминский. Молодой писатель не понимал, что с ним происходит, и это его пугало.
В то же время он совершенно хладнокровно отправлял своих Муз в бессрочное путешествие в один конец. Правда, недовольные подобным положением дел «клиенты» частенько приходили к нему по ночам.
Однако Маргарита была не такой, как они. Конечно, ей будет больно в финале, но и только. Боль со временем забудется. Особенные Музы нужны здесь и сейчас, иначе без них мир погрузится в Хаос и Тьму.
Да, во Тьму. Каминский вздрогнул, как от электрического удара, когда их с Ритой руки соприкоснулись, и с оглушительным звоном выронил чашку, которой тут же завладела любопытная Жюли.
— Посуда бьется к счастью. Пойдем, я тебе кое-что покажу, — с этими словами девушка увлекла его в свою комнату. Евгений уже бывал там бесчисленное количество раз, и поэтому искренне недоумевал, какой же его ожидает сюрприз.
— Закрой глаза, Эжен, — попросила Маргарита, и Евгений послушно зажмурился. Раздался негромкий шорох, и ему на колени что-то положили. Судя по габаритам, это была довольно большая коробка.
— У меня же день рождения только в августе, Марго! – удивился молодой писатель. – Но за подарок все равно спасибо.
— Это нечто большее, Эжен. Открой и посмотри, — тихо и очень серьезно проговорила девушка. И Каминский, будучи уже не в силах совладать с нетерпением, поднял крышку.
— Марго, что это? – упавшим голосом проговорил Евгений, непослушными, негнущимися пальцами перебирая вороха собственных фотографий, фентезийно-готических акварелей и вырезок из газет. Подобный «архив» наверняка имелся в арсенале у каждой поклонницы своего кумира. Но этот был особенным, не таким, как другие, потому что его собирали не из увлеченности, а… по велению сердца.
— Это частичка меня, Эжен.
— Как давно? – только и спросил Каминский, чувствуя, как некогда твердая почва со свистом улетает из-под ног, и он вот-вот провалиться ниже плинтуса, в обитель Хаоса, прямиком к своей Темной Госпоже.
— Уже три года. Эжен, я люблю тебя.
— Что?! – молодой писатель решил, что ослышался.
— Я люблю тебя, — повторила Маргарита и, обняв Евгения за шею обеими руками, приблизила свое лицо для поцелуя.
А Каминский испугался. Пожалуй, впервые за три года после аварии, ставшей отправной точкой его писательской карьеры, испугался по-настоящему. Первый акт был разыгран, как по нотам. Только вот что теперь делать со своим «трофеем», Евгений не знал.
Он определенно испытывал к девушке нечто большее, чем «научный» интерес, но прекрасно понимал, как опасны для его «эксперимента» искренние, глубокие чувства, и ощущал растущее смятение напополам с паникой. Но, несмотря ни на что, ему предстояло и дальше играть свою роль, по возможности, не отклоняясь от выбранного курса.
Сети уже расставлены, и в них плывет ничего не подозревающая добыча. И «рыбаку» оставалось всего ничего – поиграть на человеческих чувствах и эмоциях, и собрать свой «урожай».
«Слишком уж все просто и гладко получается. Тиамат явно что-то не договаривает», — думал Евгений, рассеянно поглаживая газетные вырезки, как вдруг ощутил… поцелуй. Чистый и невинный, он был в то же время требовательно-настойчивым и наивно-смелым в своем счастливом, непорочном, нетронутом неведении.
Поэтому первая волна эйфории-наслаждения, окатившая его с головы до ног, сменилась диким, необъяснимым и почти сверхъестественным ужасом, как будто он по какому-то недоразумению оказался там, где совершенно не имел права быть, например, в алтаре храма или в святилище. И осквернил это место фактом своего присутствия.
— Эжен, ты в порядке? – Маргарита встревоженно отстранилась. – Прости. Я не хотела тебя напугать. Или смутить. Просто я решила, что ты должен знать о том, что я к тебе чувствую. Вот и все.
— Да, да, конечно. Марго, твое чувство ко мне прекрасно. И тебе не надо держать его в себе. Чувства – как птицы. Им нужна свобода. Но я вовсе не тот принц на белом коне, которого ты ждала.
— А я вовсе не принцесса Рапунцель, если ты об этом, — рассмеялась Маргарита, открывая коробку конфет, но вдруг негромко вскрикнула, уколовшись ножом.
— Нет. Ты – моя Спящая Красавица, и я очень хочу пробудить тебя от твоего столетнего сна. Но не сейчас. Я… мне нужно время, — взволнованно проговорил Евгений и, спрятав изящную руку девушки в своих ладонях, поднес ее к губам.
— Я буду ждать тебя целую вечность, Эжен.
… Евгений Каминский, как никогда, ощущал себя подлецом. Но игра уже началась и ему оставалось только передвигать фигуры на доске.
(Продолжение следует)
Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории
babiki.ru/blog/proba-pera/154661.html
ВНИМАНИЕ! Во избежание недоразумений, произведение по содержанию относится к разряду 18+ и в нем есть соответствующие иллюстрации. Всех несогласных, несовершеннолетних, а также лиц с тонкой психикой убедительная просьба проходить мимо.
16.
«Все в мире есть яд. И ничто в нем не лишено ядовитости», — так, кажется, говорил Парацельс, запивая гастрономическую аномалию из овощей тринадцатым по счету бокалом красного вина», — мысленно процитировала фрау Вебер свою внучку Ксению.
Пожилая дама отставила едва начатую чашку с «Базилюром». Даже любимый напиток казался ей сегодня пресным и невкусным. Амалия Карловна с тоской посмотрела на вазочку с твердыми, засахаренными грушами. Все не то. С тех самых пор, когда она почти месяц назад увидела и услышала нечто, вовсе не предназначенное для ее глаз и ушей.
— Амалия Карловна, ну, как? – закончив игру, Отто Райхенау развернулся на фортепианном табурете и замер в ожидании вердикта.
Амалия Вебер была не только гениальным хореографом, который сделал себя сам, но и талантливым музыкантом-педагогом.
— Что? Прости, дорогой, задумалась, — фрау Вебер встрепенулась и чуть не перевернула чашку.
— Как вам моя новая пьеса? Я могу сыграть вам ее еще раз. Хотите?
— Нет, нет, думаю, твоя техника уже безупречна. К концерту ты готов…Отто, это было удивительно! – совершенно искренне восхитилась пожилая дама.
— Спасибо. Я рад, что вам понравилось, — мило покраснев, юноша поднялся с табурета и принялся собирать нотные листы.
— Это тебе спасибо за то волшебство, которое ты нам подарил, — Амалия Карловна, выбравшись из-за стола, подошла к музыкальному центру на тумбочке в углу просторного репетиционного зала. – А сейчас мы переходим к практической части нашего занятия. Сегодня я научу тебя танцевать венский вальс, Отто. Думаю, проблем с ним не будет – у тебя от природы идеальная осанка. Конечно, этот танец не модный и не современный, но в дни юности моей бабушки его обязан был знать каждый благовоспитанный молодой человек.
— Ну, не буду вам мешать. Поздравляю с новой, прекрасной пьесой, Отто. Удачи на концерте, — Афанасий Петрович протянул юноше руку, которую тот после твердого, крепкого пожатия нехотя отпустил.
Или ему это только показалось? «Надо было ночью спать, а не трясти хаером до утра с Хомяком в «Эполете»! – обалдело подумал Кипелов уже в дверях и, не выдержав, обернулся.
Отто, пока еще неловко и неуверенно, вальсировал по залу вместе со своей наставницей, улыбался и даже негромко, вкусно, заливисто смеялся в ответ на ее реплики. Ничего предосудительного. Учительница со своим учеником. «Что же это сейчас такое было, черт возьми?!»
Афанасий Петрович живо интересовался молодежными субкультурами, а также оккультизмом и эзотерикой – в разумных пределах, разумеется. Его единственная дочь, как и ее друзья, бывали настолько разными, смело экспериментируя с собственной внешностью и со стилями, порой даже на грани фола, что Кипелов чувствовал, как он с каждым годом все безнадежнее отставал от них.
Но это только подстегивало его интерес к тому, чем и как живет молодежь. Теперь, в отличие от дней его молодости, можно было многое: носить джинсы и гонять на байке, ходить в ночные клубы и слушать зарубежный рок. Перед Кипеловым открылся яркий, динамичный мир. Афанасий Петрович неплохо разбирался в молодежных течениях и мог с легкостью отличить эмо от гота.
— Афанасий, ты самый большой… ну, как его…Ксения всегда говорит это ужасное словечко, — повторяла Амалия Карловна.
— Раздолбай, — подсказал Кипелов.
— Точно! И за что же я тебя, басурмана, люблю? – с этими словами хореограф лезла в коробку за очередным фиником (Амалия Карловна считала, что есть конфеты – крайне вредно), а Афанасий Петрович, хихикая, как школьник, подключал в сеть электрогитару.
С Вебер они были настолько разными, что их связывала самая нежная дружба-привязанность и глубокое уважение. Амалия Вебер была для Афанасия негласным авторитетом. У отца Маргариты развилось безошибочное чутье того, что бы могло оскорбить тонкий, академический вкум Амалии Карловны, а она, в свою очередь, прекрасно знала, что могло бы наверняка не понравиться ему.
И лишь на одну-единственную тему в семьях Вебер и Кипеловых было наложено общее табу.
И обычное, дружеское рукопожатие было, похоже, как раз из этой области. Или… нет? «Надо не уснуть на собственной репетиции стоя, как слон, — Афанасий Петрович устало зевнул. – И чего только после ночного клуба не привидится… Все, решено, беру хотя бы на недельку тайм-аут!».
Однако аутотренинг почему-то упорно не прокатывал, а подсознание посылало отчаянные сигналы SOS. И Кипелов прекрасно понимал, почему.
Амалия Вебер уже целый месяц какая-то подавленная и слишком погруженная в себя, хотя при близких, друзьях и при учениках прекрасно справляется со своей тревогой.
Афанасий Петрович знал свою наставницу, как облупленную, поэтому мог с уверенностью предположить, что та носит в себе чью-то чужую, сокровенную и, вероятно, постыдную тайну.
А уж о ней-то теперь ни одна живая душа не узнает. О подобных вещах, касающихся третьих лиц, обычно не говорят вслух. «И с какого бока здесь однокурсник Маргариты, хотелось бы знать? Отто, конечно, странный мальчик, но ведь все гении немножко чокнутые и не от мира сего… Тем не менее, с ним то-то не так».
Афанасий Кипелов и предположить не мог, насколько близко он оказался к разгадке тайны, похороненной глубоко в сердце Амалии Вебер. Тайны, родом из детства.
* * *
— Это твой курсовой проект, Марго? Поздравляю, очень красиво, — улыбнулся Евгений Каминский, просматривая слайды в ноутбуке.
— Тебе правда понравилось? – Маргарита взлохматила копну своих непокорных, темно-шоколадных локонов.
— Конечно. У тебя очень тонкий, изысканный вкус, моя королева.
— Я сделала еще несколько вариантов, Эжен. Вот, смотри, — Рита защелкала «мышкой».
Слайдов было много, около пятисот. Евгений с восторгом рассматривал «подводные царства» и декадентские салоны, наполненные тонкой, увядающей роскошью, «водовороты» орнаментов и цветов, и интерьеры, не похожие ни на что, виденное ранее.
— Чай подан, ребята, — объявила Василиса Валерьевна, вкатывая в гостиную сервировочную тележку, а Евгений, как и в самый первый день официального знакомства с родителями Маргариты, почувствовал, что снова робеет, словно школьник у доски перед строгой учительницей, и даже уронил на скатерть пару капель из заварочного чайника.
— Эжен, все хорошо. Моя мама не кусается, — Рита, взяв салфетку, невозмутимо промакнула пятно, словно так и должно было быть.
«Мне бы такое олимпийское спокойствие!» — с тоской подумал Каминский. Молодой писатель не понимал, что с ним происходит, и это его пугало.
В то же время он совершенно хладнокровно отправлял своих Муз в бессрочное путешествие в один конец. Правда, недовольные подобным положением дел «клиенты» частенько приходили к нему по ночам.
Однако Маргарита была не такой, как они. Конечно, ей будет больно в финале, но и только. Боль со временем забудется. Особенные Музы нужны здесь и сейчас, иначе без них мир погрузится в Хаос и Тьму.
Да, во Тьму. Каминский вздрогнул, как от электрического удара, когда их с Ритой руки соприкоснулись, и с оглушительным звоном выронил чашку, которой тут же завладела любопытная Жюли.
— Посуда бьется к счастью. Пойдем, я тебе кое-что покажу, — с этими словами девушка увлекла его в свою комнату. Евгений уже бывал там бесчисленное количество раз, и поэтому искренне недоумевал, какой же его ожидает сюрприз.
— Закрой глаза, Эжен, — попросила Маргарита, и Евгений послушно зажмурился. Раздался негромкий шорох, и ему на колени что-то положили. Судя по габаритам, это была довольно большая коробка.
— У меня же день рождения только в августе, Марго! – удивился молодой писатель. – Но за подарок все равно спасибо.
— Это нечто большее, Эжен. Открой и посмотри, — тихо и очень серьезно проговорила девушка. И Каминский, будучи уже не в силах совладать с нетерпением, поднял крышку.
— Марго, что это? – упавшим голосом проговорил Евгений, непослушными, негнущимися пальцами перебирая вороха собственных фотографий, фентезийно-готических акварелей и вырезок из газет. Подобный «архив» наверняка имелся в арсенале у каждой поклонницы своего кумира. Но этот был особенным, не таким, как другие, потому что его собирали не из увлеченности, а… по велению сердца.
— Это частичка меня, Эжен.
— Как давно? – только и спросил Каминский, чувствуя, как некогда твердая почва со свистом улетает из-под ног, и он вот-вот провалиться ниже плинтуса, в обитель Хаоса, прямиком к своей Темной Госпоже.
— Уже три года. Эжен, я люблю тебя.
— Что?! – молодой писатель решил, что ослышался.
— Я люблю тебя, — повторила Маргарита и, обняв Евгения за шею обеими руками, приблизила свое лицо для поцелуя.
А Каминский испугался. Пожалуй, впервые за три года после аварии, ставшей отправной точкой его писательской карьеры, испугался по-настоящему. Первый акт был разыгран, как по нотам. Только вот что теперь делать со своим «трофеем», Евгений не знал.
Он определенно испытывал к девушке нечто большее, чем «научный» интерес, но прекрасно понимал, как опасны для его «эксперимента» искренние, глубокие чувства, и ощущал растущее смятение напополам с паникой. Но, несмотря ни на что, ему предстояло и дальше играть свою роль, по возможности, не отклоняясь от выбранного курса.
Сети уже расставлены, и в них плывет ничего не подозревающая добыча. И «рыбаку» оставалось всего ничего – поиграть на человеческих чувствах и эмоциях, и собрать свой «урожай».
«Слишком уж все просто и гладко получается. Тиамат явно что-то не договаривает», — думал Евгений, рассеянно поглаживая газетные вырезки, как вдруг ощутил… поцелуй. Чистый и невинный, он был в то же время требовательно-настойчивым и наивно-смелым в своем счастливом, непорочном, нетронутом неведении.
Поэтому первая волна эйфории-наслаждения, окатившая его с головы до ног, сменилась диким, необъяснимым и почти сверхъестественным ужасом, как будто он по какому-то недоразумению оказался там, где совершенно не имел права быть, например, в алтаре храма или в святилище. И осквернил это место фактом своего присутствия.
— Эжен, ты в порядке? – Маргарита встревоженно отстранилась. – Прости. Я не хотела тебя напугать. Или смутить. Просто я решила, что ты должен знать о том, что я к тебе чувствую. Вот и все.
— Да, да, конечно. Марго, твое чувство ко мне прекрасно. И тебе не надо держать его в себе. Чувства – как птицы. Им нужна свобода. Но я вовсе не тот принц на белом коне, которого ты ждала.
— А я вовсе не принцесса Рапунцель, если ты об этом, — рассмеялась Маргарита, открывая коробку конфет, но вдруг негромко вскрикнула, уколовшись ножом.
— Нет. Ты – моя Спящая Красавица, и я очень хочу пробудить тебя от твоего столетнего сна. Но не сейчас. Я… мне нужно время, — взволнованно проговорил Евгений и, спрятав изящную руку девушки в своих ладонях, поднес ее к губам.
— Я буду ждать тебя целую вечность, Эжен.
… Евгений Каминский, как никогда, ощущал себя подлецом. Но игра уже началась и ему оставалось только передвигать фигуры на доске.
(Продолжение следует)
Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории
Обсуждение (0)