Руфина
предатель часть 2
ПРЕДАТЕЛЬ ЧАСТЬ 2
Однажды весной, хмурым, дождливым и холодным днем в церковь вошел мужчина. На вид лет пятидесяти пяти, седой. Одет в темную куртку. Он был весь промокший, с брезентовой котомкой за плечами. Мужчина неторопливо прошел на середину церкви. Из-за иконостаса вышел Отец Федор.
— Здравствуйте. Вы батюшка этой церкви? – спросил он.
— Да, я. Меня зовут Отец Федор. Что Вас привело сюда? Вы вроде не местный.
— Да, батюшка. Я из Бусаревки. Я работу ищу. Может у вас какая найдется?
— А почему ко мне? Вам надо к нашему председателю. – ответил Отец Федор.
— Не, не берут меня нигде. – мужчина потоптался. – Я только из тюрьмы вышел. Справка у меня.
— А почему не берут? Могу похлопотать за вас. – он подошел поближе.
— Нет батюшка, не надо. – мужчина посмотрел на свои грязные ботинки с прилипшей на них глиной. – Не буду я в родной деревне жить. Нет мне там места. Люди не примут. Я пятнадцать лет отсидел. Убил свою жену по пьяни, по белой горячке. Я только из Бусаревки. На могилку жены сходил. Там убрано, родственники ухаживают. Повинился перед ней. А жить там не буду. Я свою вину искупил, свое отсидел день в день. Работа нужна.
— Ты вину свою никогда не искупишь перед Богом. – ответил Отец Федор. Не тебе решать, кому жить на этом свете, а кому нет. Не имел ты никакого права лишать человека жизни.
— Согласен батюшка. Вот потому и пришел в церковь отмаливаться. Возьмешь?
— Да нет у меня для тебя работы. Приход не богатый. Самому едва хватает. Я сам все делаю. И строю, и прислуживаю. У меня даже дьяка нет.
— Да мне денег не надо. – мужчина замахал руками. – Я согласен помогать за кров и тарелку каши. Я со спиртным завязал, не курю. Могу плотничать, сторожить. В тюрьме многому научился. – мужчина смотрел с надеждой.
Отец Федор задумался. Худощавое лицо, голубые глаза, коротко стриженный. Нет в лице ничего отталкивающего. Нет отпечатка быдловатости и зоновских привычек. Если он его оттолкнет, будет неправильно. Куда ему идти, как не к Богу.
— Ну что ж. Если только за приют и еду, то согласен взять. Мне помощник нужен. Я вот часовенку хочу построить. Прежний Отец Никодим, царствие ему небесное. – Отец Федор перекрестился, и мужчина перекрестился тоже. – Начал было, да заболел. А я хочу довести его замысел до конца. Так что работы много.
— Спасибо Отец Федор! Я готов на все! – обрадовался тот.
— А жить будете здесь, при церкви и сторожить заодно. Охранять тут не от кого, все свои люди, местные. Если только для порядка. Как вас зовут?
— Георгий Тимохин. Вот. — он протянул, вынутую из кармана справку об освобождении.
— Вам надо на учет встать. – Отец Федор вернул документ.
-Встану, завтра как раз. – Георгий радостно улыбался.
— Ну что ж, Георгий, пойдемте ко мне. Возьмем одеяло, подушку. Поселю Вас в сарайке. Хотел там кружок для ребят организовать. Но, видно не время еще. Там будет сухо, только может не очень тепло. Отопления там нет. Скоро солнце совсем пригревать будет, а к осени что-нибудь придумаем. Может печь сложим.
Георгий был рад и этому. Появившись в родном селе, он встретил отчуждение и косые взгляды соседей. Дом его за эти годы совсем зарос и покосился. Дочку его забрали родственники. Никто не хотел его брать на работу. Он понимал, что виноват перед всеми. Перед женой, перед дочкой, перед людьми. Не было ему прощения. Повинившись на могиле жены, он отправился, куда глаза глядят. Сел в автобус и поехал в первую попавшуюся деревню. Завидев в окне автобуса купола церкви и дружные домишки с краю села, он решил попытать счастья. Выйдя на остановке и надвинув капюшон, он шел по дороге и думал: – Если не получится пристроиться здесь, поеду дальше. Только придется уже идти пешком. Следующий автобус будет не скоро. Мелкий, холодный и промокучий дождь моросил как из сита. Ему было уже все равно. На душе было гадко и пусто.
Наталья, мать Федора, прямо ойкнула, когда тот рассказал ей про своего нового помощника.
— Еще уголовника тебе не хватает! Пятнадцать лет за убийство, господи! – качала она головой.
— Мам, это не преднамеренное. Он не хотел. Пьяный был, ничего не соображал. Надо дать человеку исправиться. Он раскаивается искренне, пусть отмаливается. Он в тюрьме принял веру.
— Ага! Они в тюрьме все так. Сначала натворят, а потом деваться некуда, так к Богу.
— И правильно. Последняя надежда — это Господь наш.
— Я понимаю там, украл, подрался. А этот убийца! Он не хотел! А водку пить он хотел?!
— Мам, многие оступаются по жизни и надо людям давать возможность исправиться. Даже если они всю оставшуюся жизнь будут исправляться.
— Оступился он! Так оступился, что жене топором в спину. О, господи… Какой же ты у меня добрый, Федя!
— Мам, я священник. Ко мне всякие приходят, и я не должен никому отказывать. Даже убийцам.
Мать только вздохнула. – Поосторожней с ним, Феденька.
— Не волнуйся, Мама. Если плохо будет работать, прогоню. – улыбался Федор.
Конечно же сразу все в деревне узнали, что у Отца Федора появился работник бывший уголовник. Сначала все его опасались и смотрели косо. Но потом прошло время и народ привык видеть, как Отец Федор и Георгий слаженно строят часовенку. Тот оказался помощником хорошим и не ленивым. И раствор месил и кирпичи клал. А еще он был очень благодарен Отцу Федору, который годился ему в сыновья, за то, что не отвернулся от него. Вечерами они часто вели беседы о жизни, и Георгий рассказывал о том, как он жил на зоне. Он говорил, что хотел бы увидеть дочку, но не поедет туда ни за что. Потому, что стыдно ей в глаза смотреть.
— Пусть думает, что я умер. Так лучше. — говорил он.
Отец Федор стал ему больше доверять. Он частенько посылал его в город на станцию то за гвоздями, то за скобками, то свечами. Постепенно и люди в деревне расслабились. Встретив Георгия на дороге, они не сворачивали в сторону, как раньше, а здоровались с ним. Отец Федор хлопотал за него у председателя. Мол, работы не боится, и готов на все. Николай Иванович долго сомневался, но потом сам попросил помощи, когда не хватало рук. Сначала Георгия отправили грузчиком и транспортировщиком помочь шоферу на грузовой машине, потом в сельском стаде заболела корова и надо было помочь ветеринару погрузить ее в машину. Постепенно и сам Георгий перестал прятать глаза от местных жителей и совсем освоился. С позволения Отца Федора, он за сарайкой вскопал грядки и засадил огурцами, помидорами и зеленью.
— Руки тоскуют по земле. – объяснил он ему.
Наступила жаркая летняя пора. Деревня жила привычными заботами. В садах поспевали яблоки, на огородах краснели помидоры и пушилась капуста. Коровы исправно доились, треская сочную траву на выгоне. Утки и гуси неспеша, в развалочку, ходили не местный пруд нырять и плавать. Трактора и комбайны трещали на полях, скашивая молодую кукурузу на силос скотине. Георгий уговаривал Отца Федора поставить ульи с пчелами.
— Хорошо, пусть будут, если тебе очень хочется. Только подальше от церкви, чтобы пчелы не кусали прихожан. – согласился тот.
— Ведь хороший мужик. – думал Отец Федор, глядя на Георгия. – Работы не боится, землю любит. Какое же это зло – водка. Как она человека меняет, как она толкает его в пропасть, из которой не все выбираются. И это все безбожие и бездуховность. У нас мужики тоже меньше пить стали. Молодец тогда Георгий, не постеснялся на лекции в клубе. Вышел на сцену и рассказал свою историю. Очень поучительно было. Жены своих мужей до сих пор белой горячкой пугают. Даже Николай Иванович лично поблагодарил его за это выступление. Трактористы, механизаторы и скотники ходят трезвые на работе.
Как и мечтал Отец Федор, жизнь в деревне налаживалась к лучшему. В клубе появился кружок, в котором собирались любители погорланить песни. Только теперь это был хор, которым руководила хормейстер, молодая женщина, приезжавшая по выходным на подработку из города. К Яблочному спасу планировали дать первый концерт. И уже афишу повесили на столбе возле клуба.
Автобус на остановке с шипением открыл двери. Женская ножка в черной туфле на каблуке коснулась пыльной дороги. Красивая, яркая девушка, вся в черном, вышла из автобуса. На нее сразу обратили внимание пассажиры, входившие в автобус. Поставив маленький чемодан на колесиках, девушка достала зеркало. Красные губы, бледное лицо, глаза сильно подведены черными тенями. На фоне черных волос, зеленый цвет глаз, казался еще ярче. Девушка достала кружевной носовой платок и стерла красную помаду с губ.
— Не все сразу, а то на кладбище жителей прибавится. – сказала она себе. – Ну вот, пожалуй еще и это. – она сняла кулон с черепом.
Решив, что самое шокирующее она убрала, Машка направилась по дороге, ведущей к краю деревни.
Отучившись в институте, она не поехала в деревню работать. Ей не хотелось возвращаться туда одной. Все Федькины письма, которые ей пересылала мать, она предавала огню. А когда он в очередной раз позвал ее в качестве невесты в конце учебы, ее очень подмывало поехать и устроить там всем шухер. Она злорадствовала, представив, как она явится в готическом образе, в корсете, в высоких сапогах с шипами и заклепками, кружевных перчатках и черепушках в ушах. И она обязательно поехала бы. Но, увы.
— Ну Федька, тебе повезло. – глядя на градусник, сказала Машка. – Спектакля не будет. – ее знобило, и она, закутавшись в плед, пошла пить лекарство.
А когда она выздоровела, у нее все перегорело и ей вовсе расхотелось ехать к нему. В отпуск после окончания института, она тоже не приезжала. У нее не было желания встречаться с ним. Она была уверенна, что он уже совсем провонял насквозь ладаном, развел детский сад с бабками и не разгибает спины перед иконами. Мать ее два года каждое лето просила приехать. Писала, что очень соскучилась по дочке, что тяжелей и тяжелей справляться с заготовками. И наконец, она до Машки достучалась. Она и впрямь давно не была дома. И надо иметь совесть в конце то концов и помочь матери. У нее на душе скребли кошки, когда она думала, что придется все равно, рано или поздно, встретиться с Федькой.
— И что теперь, мне всю жизнь он него бегать и матери не видеть?! Да пошел он! Расстались, ну и расстались. С кем не бывает. Может увижу его, и ничего не екнет. Прошла любовь, завяли помидоры. – уговаривала себя Машка.
Идя деловой походкой по деревне, она косила глазами на церковь и видела, как она преобразилась.
— Видали, как расхозяйничался. Ну, если она ему была дороже меня, на здоровье. – пенилась Машка. Больше всего, она боялась увидеть Федьку, поэтому мимо церкви она пролетела мухой.
Дома, вечером, за ужином, радостная мать рассказывала и рассказывала последние новости. Говорила и про Федьку. Машка делала вид, что ей пофиг, но при этом душу ее раздирало противоречие.
— Он у нас такой молодец. Что ни праздник, так обязательно что-нибудь придумает, чем народ порадовать. Вон на двадцать третье февраля, знаешь что удумал? В притворе, ну это при входе, где свечки продаются. Да сами продаются. – мать рассмеялась. – Каждый кладет деньги в тарелочку сколько надо и берет свечку. Все на доверии. И думаю, ни у кого рука не поднимется в церкви украсть или обмануть. Грех-то ведь какой. Вот какой наш Отец Федор. Так вот, он там, в притворнике, развесил портреты наших древенских, кто в гражданскую, кто в отечественную погиб и воевал. А на другой стороне, значит тех, кто сейчас служит или в военных ходит. Вот, чтобы народ знал своих героев. Все дома обошел и у всех карточки просил. И я дала. Деда Васю нашего, да деда Мишу, брата его. Ой, там столько карточек было! А нашим знаешь какая гордость-то была увидеть родных среди героев. Ох и выдумщик наш Отец Федор. Тут бабы говорят, он к председателю ходил, чтобы тот ему помог закупить чегой-то там для кружков. Хочет с ребятишками заниматься у нас в клубе. Чего, говорит, у нас пацаны бегают без дела. В городе кружки есть и у нас тоже должны быть. Вот так! Эх! Зря ты Маша за него замуж не пошла. Такой парень!
— Ага! Этого еще мне не хватало, чужим детям сопли вытирать. – фыркнула Машка. Она вспомнила, как Федька своей сестре ловко заплетал косу. Поймает ее на переменке лохматую, поправит и отпустит. – Да, нянькой он был хорошей. Ты мне, мам, прям все уши прожужжала про него. Больше рассказать будто нечего.
— Да про что тебе рассказать, доченька? Тут все идет своим чередом. Бабки наши скрипят потихонечку. Из молодежи кое-кто вернулся. Ксюшка Агапкина, она на год младше тебя, секретарем у Николая Ивановича работает. Вовка Федосеев и Илюшка Малинкин в мастерских заправляют. А Полинка, помнишь, такая высокая, у пруда живет? Так вот она экономистом. А ведь и ты хотела. Может приедешь?
— Ой мам, не знаю. Я уже там привыкла. И коллектив хороший, и работа интересная. Пока не думаю возвращаться.
— А чего ты в черном-то? Жарко поди. Ты чего — нибудь красивое в цветочек надела бы. Вон у тебя, полный шкаф летних сарафанов и платьев. Такая стройная и красивая у меня. Только волосы-то чего такие чернющие? Может в каштановый лучше покраситься? А то ты прям как ведьма из кино. На той неделе Семен по телевизору смотрел. Жуть такая.
— Не, мам. Все нормуль. И цвет что надо. В городе готическое новое молодежное течение. Там многие так ходят. Знаешь, как красиво. Я привезла с собой, после покажу.
Самыми живыми из всех живых в деревне это были бабки. Вырастив сыновей и дочерей, схоронив своих дедов, они составляли некую прослойку, такую нишу, которая была вечной. Если какие-то члены этой прослойки покидали ее, то непременно вливались новые.
Две стародавние подружки, которые дружили с самого детства, Акулина Никитична и Таисия Макаровна сидели на лавочке у дома Никитичны.
— Здоровеньки! – к ним подошла еще такая же представительница вечной прослойки Зинаида Ивановна. – А хто энто у Акишиных помер? – спросила она. – Надысь Машку видала ихнию, вроде, как в трауре ходить.
— Да нихто у них не помер. – ответила Никитична. – Это Машка такая ряженая из города приехала. Там, говорять мода такая. Все в черном, а лицо белое.
— Ох спаси Господи! – махнула рукой Зинаида. — А я- то уж надумала чаво.
Машка каждый день надевала на себя черный корсет с кружевами поверх шифоновой кофты, с широкими к низу рукавами. Длинную юбку рваными углами и оборками и черные гипюровые перчатки с обрезанными пальцами. Лицо Машкино было напудрено белой пудрой, сильно подведены глаза в дополнение к черным или красным губам, в зависимости от ее настроения. На груди у нее красовалась черепушка или пентаграмма, а на пальцах были надеты диковенные кольца и перстни. В таком прикиде она дефилировала по деревне. У нее был такой вид, как будто ее похоронили лет эдак двести или триста назад, а потом раскопали и вытащили из гроба. Машку такой вид истлевшей куклы, вполне устраивал, и она каждый раз наносила свой боевой раскрас часа по три. Бабки перемывали ей кости и глазами сверлили в ней дыры.
— Вот, ежли бы на ней было розовое, али голубое, то получилась бы принцесса. – изрекла Макаровна, когда Машка проходила мимо них.
— Какая прынцесса -то! Чего мелешь! – возмутилась Никитична. – Ты глянь на юбку-то, чисто собаки подрали.
— Хде подрали? – удивилась Макаровна.
— Да юбка у нее вся рваная. Это, как если бы, она кобелям ее отдала, а потом надела.
— М… м…м…чаво делается-то. – Макаровна вытянула шею вслед уходившей Машке.
А Машка направилась навестить свою подругу Юльку, которая тоже приехала в отпуск. Увидев подругу, Юлька захлебывалась от восторга, разглядывая кружева, кольца и браслеты.
— Машка, ты прям, как богиня! Я тоже хочу так ходить!
— Мара. Мое имя теперь- Мара. – с глубоким значением сообщила Машка.
— Как красиво, круть! Я тоже хочу. Придумай мне тоже красивое имя.
— Мара – это скандинавский демон, вызывающий кошмары во сне. А ты будешь Джулией. – умничала Машка.
— Джулия, клево! Что оно означает?
— Ничего.
— А можно мне какое- нибудь со смыслом?
Машка задумалась. – «Ундина»! — означает русалка или вода. «Фредегонда»-воительница. «Брунгильда»…
— А, ладно. Мне нравится Джулия. – перебила ее Юлька. – Красотища-то какая! Юбка у тебя отпад! – разглядывала она оборки. – А корсет! Ваще улет. Перчатки! – Ну ты просто принцесса!
— Королева ночи. – поправила ее Машка.
— Блин, я тоже хочу так ходить! А мать твоя что сказала?
— Да ничего. Я ее потихонечку подготовила. У меня такая пентаграмма на цепочке, круть! Позже покажу.
— А где ты корсет достала? Такой красивый! Я такие только в кино видела. Ого! Железные вставки! – ткнула она пальцем в шнуровку.
— Достали. У меня девочка знакомая, через нее все достаю. А ей из Японии привозят. За границей давно такая мода. Это до нас, как до жирафов, через три года доходит. Там все есть, не то, что у нас-сельпо.
— Точно! Сельпо и есть. А ты можешь мне такой достать? – У Юльки глаза разгорелись.
— Могу заказать, конечно. А у тебя есть что – то подобное? Можно что-нибудь переделать, пришить. Черные кружева есть? И волосы тебе покрасим.
— Где-то были. Я поищу сегодня. Поможешь мне такую-же красоту соорудить?
Через день, по деревне, дефилировали в черных костюмах уже двое. Юлька выглядела не менее экстравагантно. Подружки теперь встречались ежедневно и пугали своим видом местных жителей. Машка посвящала Юльку во все тонкости готического направления.
— Надо сходить на кладбище. – сказала Машка.
— Да мы с матерью в воскресенье ходили. – ответила Юлька. – Там все могилы убраны.
— Не днем, а ночью.
— Ночью?! Ой! А зачем ночью-то? – Юлька сделала круглые глаза.
— Так надо. Все готы ночью на кладбище ходят. Так положено. Подумать о смысле бытия. – умничала Машка.
— Блин, страшновато. Я в зомби не верю, конечно, но стремно. Давай ребят с собой возьмем! – предложила Юлька.
— Это каких же? Есть кто из наших?
— Генка и Толик. Они тоже здесь в отпуске. Вот только приехали.
— Толик какой? Семин? – Машка выпрямила спину и покосилась на себя в зеркало, которое держала на вытянутой руке.
— Ну да, Семин. Помнишь, как он за тобой ухлестывал? А? Может возьмем их?
— А почему бы и нет. – Машка подняла подбородок, обнажила белые зубы и улыбнулась в красивое раскладное зеркальце.
Долго ребят уговаривать не пришлось. Им было скучно и они слонялись без дела. В Толике вспыхнула прежняя страсть, увидев, какая Машка стала стильная и красивая. Он увивался вокруг нее, стараясь угодить ей. Юлька тихонечко завидовала подруге, но не сильно. Толик был не в ее вкусе. Высокий, кареглазый, с темными вьющимися волосами. У нее был возлюбленный в городе, голубоглазый блондин. А чтобы не скучать, она кокетничала с Генкой. Генка был долговязый и худощавый. Болотного цвета глаза, ничего не выражали на его длинном лице. Волосы у него, висели как пакля, жидкие и прямые. Переодеть ребят в черные джинсы и черные футболки, не составило никакого труда. Была проблема с украшениями. Ни колец, ни цепочек с нужными кулонами. Достать было негде.
Машке нравилось ухаживание Толика, но она все равно стреляла глазами направо и налево в надежде увидеть Федьку. Она и хотела, и боялась. Прошло уже четыре дня, как она приехала, а им еще не довелось увидеться. И вот как-то раз, когда она в очередной раз отправилась к Юльке на соседнюю улицу, на повороте ей встретился Отец Федор. Машка было заметалась на дороге, чтобы свернуть, но потом поняла, что это неизбежно. Она подходила в тот момент, когда он прощался с односельчанкой.
— Всего доброго, спаси Господь! – женщина поклонилась и свернула в сторону от дороги.
— Ну здравствуй, Маша. – Отец Федор провел рукой по наперстному кресту.
— Привет! – Машка поправила прядь волос.
— Я тебя сначала не узнал. Так ты изменилась. – Отец Федор рассматривал ее с ног до головы.
— А я тебя сразу узнала, хоть ты тоже изменился. – Машка поправила гипюровую перчатку.
— Как живешь? Что делаешь? – Отец Федор рассматривал ее лицо.
— Вот, в отпуск приехала. Мать давно не видела. По хозяйству помочь надо.
— Как в городе устроилась?
— Да норм. Экономистом в одной фирме. Неплохо. И коллектив хороший, и зарплата. Так что все отлично. – Машка прятала глаза, и то завязывала бант на корсете, то поправляла кулон на шее. Вот, наших встретила. Юлька, подружка моя здесь, и Толик с Генкой. Тоже в отпуске. Лешку и Катьку видела, но у них отпуск закончился и они уехали.
— Да. Я их тоже видел. – Отец Федор не сводил с Машки глаз. – Маш, ты зачем так накрасилась? Не идет тебе. Ты такая красивая, а выглядишь нелепо.
— Нелепо? – тут к Машке мигом вернулась прежняя прыть. – Не нравится — не смотри! – она с вызовом посмотрела Отцу Федору в глаза.
— Ты же на пугало похожа! Губы черные, ногти тоже. Ты так никогда не красилась. – Отца Федора понесло. – Это ты в городе нахваталась этого?!
— Сам ты пугало! – Машка разозлилась. – Вон, мочалку на бороде отрастил. Отрежь ее и в баню с ней сходи!
— И друзья у тебя беспутные и безделовые. – Отца Федора как подменили. – Генка нигде не работает. Мать его приходила, жаловалась. Не в отпуск он приехал, а у матери на шее сидеть.
— А у тебя кто друзья?! Баба Клава и баба Нюра? И еще этот, убийца уголовник?! – издевалась Машка.
— Ты не хотела быть матушкой, а что я теперь вижу?! Юбка черная и до пола! -у Отца Федора блестели глаза.
— А ты мне простить это никак не можешь?! Воспитывать собрался? – Машкины глаза еще больше позеленели от злости.
— Приходи ко мне после обедни. Поговорим с тобой. – Отец Федор осекся, понимая, что ведет себя неправильно. Он зажал в руке наперстный крест.
— И хорошо, что я за тебя замуж не пошла! Каждый день бы меня доставал своим занудством! Не о чем мне с тобой разговаривать. Бабкам своим мозги вправляй. У них как раз маразм начинается. А я без твоих проповедей обойдусь! – Машка, фыркнув и сверкнув глазами, пошла прочь по пыльной дороге, изображая королеву, шевствующую по большой галерее своего замка.
Отец Федор, резко повернувшись, большими шагами направился в церковь. Там в это время никого не было. Он кинулся на колени перед большой иконой Николая Чудотворца и стал молиться. Он каялся, что не сдержался и вел себя, недостойно священника. Он сам от себя не ожидал такого. Мать ему, конечно рассказала, что Машка приехала в отпуск, и что она очень изменилась. Он хотел ее увидеть и искал глазами среди односельчан. Но не ожидал, что так сорвется, как последний мальчишка. Это встреча всколыхнула все внутри. Он был уверен, что все оставил в прежней жизни. И мирские желания, и мечты, и Машку, и любовь. Он так и простоял, молясь на коленях до самой вечерни.
Бабка Зинаида, на ночь глядя, зашла к Никитичне за спицами, чтобы связать носки. Проводив соседку, Никитична убирала коробку в шкаф.
— Ой! Ой! – Зинаида влетела опять в дом. – Ты глянь чего! Господи, спаси, помилуй! – она держалась за сердце.
— Чаво?! Чаво случилось-то? Чаво ты как оглашенная? – всполошилась Никитична.
— Ой! На погосте! Хтой-то там ходить! Аль померещилось мне дуре старой! Только я за калитку, смотрю, а там покойничек мелькает. – Зинаида отдувалась, моргая глазами.
— Да какой там покойник?! Ты што?! Да это небось наши озорують! Там Генка Заквасин с Толькой Семиным, Машка Акишина, да Юлька Фролова. – махнула рукой Никитична.
— Да зачем они ночью на погост-то? Спаси Господи! И не страшно им?
— Да их самих испужаться можно, страсть такая! Они …это…как их там. «Коты»! Во!
— Хто?
— «Коты»! Во все черное одеваются. Волоса черныи, и губы, и ногхти! Вот! Ну вылитые черти!
— Ой святый батюшка! Да зачем жа так?!
— Это, нечистый их искушаить, вот они и маютси. – Никитична стала креститься на иконы. – Ой грех на ночь сатану-то поминать.
— Ой! Чаво делается-то! – Зинаида тоже начала креститься в угол.
— Ступай, не бойси. Наши упокойнички тихо лежать. Сколько тута живу, а мне погост-то издаля видать, ни разу ничаво такова не видала. Иди соседушка с Богом, иди. – Никитична выпроводила Зинаиду за дверь. – Вот окоянныя! Опять по кладбищу ночью ходють. И чаво им там делать? Ох спаси, помилуй мя грешных. – Никитична стала крестить зевающий рот.
На крыльцо машкиного дома прыгнула кошка, повертела головой и начала мяукать в дверь.
— Мам, ну не переживай ты так! Они ничего плохого не делают. Непривычно немного выглядят. В городе тоже такие ходят. – Семен, брат Машки пил парное молоко с булкой.
— Ой Сень, и не говори! Смотреть на нее жуть берет. А перед соседями стыдно. Это она назло Федьке так нарядилась. – Татьяна, Машкина мать, качала головой.
— Мам, да при чем тут Федька?! Это такая группировка. Сейчас мода на нее. «Готы» называется. Ну, как раньше, в ваше время, хиппи были. Помнишь?
— Какие хиппи?! Мы с твоим отцом работали в колхозе и учились заочно. Некогда было такими глупостями заниматься. Твой дед, знаешь какой был? Зажал бы между ног, и вожжами бы так отходил! И не посмотрел, что у отца красный диплом! Хиппи-это все от безделья!
Татьяна сидела рядом за столом и смотрела на сына. На всякий случай, она спрятала все Сенькины черные футболки, и думала, что ему сказать, если он их хватится.
— Смотри, ты так же не нарядись. Я тебя тогда из дома не выпущу! И так позору не оберешься. Был бы жив отец, он такого не допустил бы.
— А чего ты ей не скажешь? – улыбался Сенька с молочными усами.
— Да ей поди, скажи! Она вон какая. Соберется и уедет в город. Я и так ее сколько не видела. Пусть хоть дома побудет. Может одумается. Это все город ваш! Ничего там путного нету. Вот закончишь училище, не пущу никуда.
— Мам, ну ты чего? И кем я тут работать буду? – смеялся Семен, допивая молоко. Да не переживай! Ерунда все это. – он встал изо стола и вытер ладонью рот. – Ма, я пойду?
— Куда? Опять на ночь глядя?
— Я к Витьку, ненадолго. Еще рано. Чего дома-то сидеть!
— Смотри у меня! Небось по девкам с Витькой пойдете?
— Мам, какие девки! Он мне обещал кассету с боевиком показать.
— Смотри, недолго. – Наталья проводила сына, и закрыла дверь, за влетевшей в дом, кошкой. Вернувшись в комнату, она посмотрела на портрет мужа, висевший на стене. – Вот Володенька. Выросли наши детки. Не справляюсь я с ними.-говорила она портрету, наливая кошке остатки молока.- У Машки вон какой характер! Уж чего ей в голову взбредет, ни за что не уступит! А вот Семен наш, не такой. Он помякше. Покладистый такой. Ох, ежли попадется какая, веревки из него вить будет.
Наутро Татьяна послала Семена в магазин за сахаром и хлебом. Подходя к магазину, он увидел небольшую кучку бабок, оживленно чего-то обсуждающих. Проходя мимо них, он услышал:
— Сами-то все в черном, губы черныи, а на груди, на цепочке фашистский знак! – бабка Зинаида просвещала всех собравшихся вокруг нее, кто такие готы.
— Да неправда все это! Нет у них никакой свастики. – вклинился в их разговор Семен. – все бабки уставились на него. – Это у скинхедов такие знаки.
— Чаво? У Кого? Какие хто? – послышались вопросы.
— Скинхеды, баб Зин, скинхеды. А у готов пентаграммы. Это совсем другое. Это славянский знак такой. – Семен вошел в магазин.
Бабки продолжили обсуждать молодежь. Весь следующий день Отец Федор провел в молитвах и ходил сам не свой. Его мать Наталья заметила, что с ним что-то происходит. Она догадывалась, что он увиделся с Машкой. А уж, что там между ними произошло, она не решалась спросить. Сын молчал, а потом ушел в церковь.
— Ох Лизонька. – подперла она щеку рукой, сидя за столом. – А ведь Федор-то наш Машку все одно любит.
-Да ладно тебе, мам! С чего ты это взяла? – спросила Лиза.
— Да что я, не вижу, что ли! Как словом заикнусь про нее, он уходит и молиться начинает. Сердцу не прикажешь. Любит он ее до сих пор, вот только ничего поделать не может. Потому и не женился. Знаешь сколько там девушек вокруг крутилось?! Я же к нему приезжала, видела. Они там, как пчелы на мед слетаются. Ребятки-то вон какие, как на подбор. Все умные, красивые. А мужья! Да о таких только мечтать! Не пьют, не курят, грубого слова не скажут. Уж не то, чтобы руку поднять. Лиз, может ты за священника замуж выйдешь?
— Ой! Да ну тебя, мам! – Лиза засмеялась. — Да как же они друг друга полюбить-то успевают?
— Не знаю, доченька. Только мужья из них, самые надежные и самые лучшие.
— Мам, а папка наш тоже хороший был, хоть и не священник.
— Это правда. Папа твой был мужик что надо. И как отец и как работник. Забрала его болезнь рано. Мало мы с ним пожили. Пальцем меня ни разу не тронул. И пил маленько, не как другие мужики-то у нас.
— Ну вот мам. И у меня такой будет, как папка наш. – Лиза, улыбаясь, обняла мать.
— Дай Бог, доченька. А то вон нынешняя молодежь. Как посмотришь, все какие-то банки пьют, то пиво постоянно. Валерка твой, тоже небось эту гадость покупает?
— А чего это мой-то? – фыркнула Лиза. Я еще замуж не собираюсь. Мне еще учиться сколько. Вот там и посмотрим.
— Правильно, не торопись. Знаешь, сколько еще у тебя таких Валерок будет! Успеешь в пеленках-то возиться.
Спустя несколько дней, Наталья тихонечко подошла к сыну.
— Феденька, и чего ты на Ксюшке не женился? Смотри, как ты приехал, она весь палисадник нам проглядела. Глаз с тебя не спускает. Так и ловит тебя взглядом. Может еще не поздно?
— Нельзя мне, мама. Уже все. Я же сан принял. Обет безбрачия.
— Сыночек мой. – мать села на стул. – Зачем же ты так с собой. И никак теперь нельзя?
Федор покачал головой. – Если только отрекусь от веры и Бога.
Машка шла по деревенской улице. Она намеревалась заскочить в магазин, мать просила купить продуктов, а потом зайти к Юльке. Возле крылечка магазина, как обычно, стояла кучка, вечно сплетничавшая, бабок с авоськами.
— Ну все, ща начнется опять. – подумала Машка. – Опять пялиться будут.
Каково было ее удивление, когда бабки на нее даже не обратили внимание. Она услышала такой разговор:
— Мы за упокой-то записочки подали, а мне сватья и говорит. Батюшка ваш, какой красивый, ну вылитый Христос с иконы. И показала мне эту икону-то. А я гляжу, ой и впрямь! Ну чистый Исус Христос. И волосья так жа, и бородка. Думаю, это как жа я энто проглядела?
— Да, он у нас хорош. — заулыбалась другая. — А как говорить-то, заслушаиси.
— Да и я подскажу энто. Я надысь в районе была у своячницы. Так ихний батюшка старый, да рябой. Бормочет себе под нос, ничаво не разобрать.
— Ага, ага. – кивала другая.
Машка притормозила на крылечке, делая вид, что в туфлю попал песок.
— Да вона, вона наш Отец Федор идеть. – приложила ладонь ко лбу над глазами, другая бабка.
Машка резко повернулась и увидела идущего по дороге Федьку. Обычно он собирал волосы в хвост, но сейчас он шел с рассыпавшимися по плечам прядями, а лицо его обрамляла красивая, аккуратно подстриженная брутальная бородка. Если бы не черный подрясник, он был бы похож на гламурного актера с обложки журнала. Машка встала в стопор.
— Вот гад…- прошипела она сквозь зубы. – Мне и так тошно его видеть, а он еще и побрился. – она быстро заскочила в магазин, хлопнув дверью, пока он ее не увидел.
Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории
Однажды весной, хмурым, дождливым и холодным днем в церковь вошел мужчина. На вид лет пятидесяти пяти, седой. Одет в темную куртку. Он был весь промокший, с брезентовой котомкой за плечами. Мужчина неторопливо прошел на середину церкви. Из-за иконостаса вышел Отец Федор.
— Здравствуйте. Вы батюшка этой церкви? – спросил он.
— Да, я. Меня зовут Отец Федор. Что Вас привело сюда? Вы вроде не местный.
— Да, батюшка. Я из Бусаревки. Я работу ищу. Может у вас какая найдется?
— А почему ко мне? Вам надо к нашему председателю. – ответил Отец Федор.
— Не, не берут меня нигде. – мужчина потоптался. – Я только из тюрьмы вышел. Справка у меня.
— А почему не берут? Могу похлопотать за вас. – он подошел поближе.
— Нет батюшка, не надо. – мужчина посмотрел на свои грязные ботинки с прилипшей на них глиной. – Не буду я в родной деревне жить. Нет мне там места. Люди не примут. Я пятнадцать лет отсидел. Убил свою жену по пьяни, по белой горячке. Я только из Бусаревки. На могилку жены сходил. Там убрано, родственники ухаживают. Повинился перед ней. А жить там не буду. Я свою вину искупил, свое отсидел день в день. Работа нужна.
— Ты вину свою никогда не искупишь перед Богом. – ответил Отец Федор. Не тебе решать, кому жить на этом свете, а кому нет. Не имел ты никакого права лишать человека жизни.
— Согласен батюшка. Вот потому и пришел в церковь отмаливаться. Возьмешь?
— Да нет у меня для тебя работы. Приход не богатый. Самому едва хватает. Я сам все делаю. И строю, и прислуживаю. У меня даже дьяка нет.
— Да мне денег не надо. – мужчина замахал руками. – Я согласен помогать за кров и тарелку каши. Я со спиртным завязал, не курю. Могу плотничать, сторожить. В тюрьме многому научился. – мужчина смотрел с надеждой.
Отец Федор задумался. Худощавое лицо, голубые глаза, коротко стриженный. Нет в лице ничего отталкивающего. Нет отпечатка быдловатости и зоновских привычек. Если он его оттолкнет, будет неправильно. Куда ему идти, как не к Богу.
— Ну что ж. Если только за приют и еду, то согласен взять. Мне помощник нужен. Я вот часовенку хочу построить. Прежний Отец Никодим, царствие ему небесное. – Отец Федор перекрестился, и мужчина перекрестился тоже. – Начал было, да заболел. А я хочу довести его замысел до конца. Так что работы много.
— Спасибо Отец Федор! Я готов на все! – обрадовался тот.
— А жить будете здесь, при церкви и сторожить заодно. Охранять тут не от кого, все свои люди, местные. Если только для порядка. Как вас зовут?
— Георгий Тимохин. Вот. — он протянул, вынутую из кармана справку об освобождении.
— Вам надо на учет встать. – Отец Федор вернул документ.
-Встану, завтра как раз. – Георгий радостно улыбался.
— Ну что ж, Георгий, пойдемте ко мне. Возьмем одеяло, подушку. Поселю Вас в сарайке. Хотел там кружок для ребят организовать. Но, видно не время еще. Там будет сухо, только может не очень тепло. Отопления там нет. Скоро солнце совсем пригревать будет, а к осени что-нибудь придумаем. Может печь сложим.
Георгий был рад и этому. Появившись в родном селе, он встретил отчуждение и косые взгляды соседей. Дом его за эти годы совсем зарос и покосился. Дочку его забрали родственники. Никто не хотел его брать на работу. Он понимал, что виноват перед всеми. Перед женой, перед дочкой, перед людьми. Не было ему прощения. Повинившись на могиле жены, он отправился, куда глаза глядят. Сел в автобус и поехал в первую попавшуюся деревню. Завидев в окне автобуса купола церкви и дружные домишки с краю села, он решил попытать счастья. Выйдя на остановке и надвинув капюшон, он шел по дороге и думал: – Если не получится пристроиться здесь, поеду дальше. Только придется уже идти пешком. Следующий автобус будет не скоро. Мелкий, холодный и промокучий дождь моросил как из сита. Ему было уже все равно. На душе было гадко и пусто.
Наталья, мать Федора, прямо ойкнула, когда тот рассказал ей про своего нового помощника.
— Еще уголовника тебе не хватает! Пятнадцать лет за убийство, господи! – качала она головой.
— Мам, это не преднамеренное. Он не хотел. Пьяный был, ничего не соображал. Надо дать человеку исправиться. Он раскаивается искренне, пусть отмаливается. Он в тюрьме принял веру.
— Ага! Они в тюрьме все так. Сначала натворят, а потом деваться некуда, так к Богу.
— И правильно. Последняя надежда — это Господь наш.
— Я понимаю там, украл, подрался. А этот убийца! Он не хотел! А водку пить он хотел?!
— Мам, многие оступаются по жизни и надо людям давать возможность исправиться. Даже если они всю оставшуюся жизнь будут исправляться.
— Оступился он! Так оступился, что жене топором в спину. О, господи… Какой же ты у меня добрый, Федя!
— Мам, я священник. Ко мне всякие приходят, и я не должен никому отказывать. Даже убийцам.
Мать только вздохнула. – Поосторожней с ним, Феденька.
— Не волнуйся, Мама. Если плохо будет работать, прогоню. – улыбался Федор.
Конечно же сразу все в деревне узнали, что у Отца Федора появился работник бывший уголовник. Сначала все его опасались и смотрели косо. Но потом прошло время и народ привык видеть, как Отец Федор и Георгий слаженно строят часовенку. Тот оказался помощником хорошим и не ленивым. И раствор месил и кирпичи клал. А еще он был очень благодарен Отцу Федору, который годился ему в сыновья, за то, что не отвернулся от него. Вечерами они часто вели беседы о жизни, и Георгий рассказывал о том, как он жил на зоне. Он говорил, что хотел бы увидеть дочку, но не поедет туда ни за что. Потому, что стыдно ей в глаза смотреть.
— Пусть думает, что я умер. Так лучше. — говорил он.
Отец Федор стал ему больше доверять. Он частенько посылал его в город на станцию то за гвоздями, то за скобками, то свечами. Постепенно и люди в деревне расслабились. Встретив Георгия на дороге, они не сворачивали в сторону, как раньше, а здоровались с ним. Отец Федор хлопотал за него у председателя. Мол, работы не боится, и готов на все. Николай Иванович долго сомневался, но потом сам попросил помощи, когда не хватало рук. Сначала Георгия отправили грузчиком и транспортировщиком помочь шоферу на грузовой машине, потом в сельском стаде заболела корова и надо было помочь ветеринару погрузить ее в машину. Постепенно и сам Георгий перестал прятать глаза от местных жителей и совсем освоился. С позволения Отца Федора, он за сарайкой вскопал грядки и засадил огурцами, помидорами и зеленью.
— Руки тоскуют по земле. – объяснил он ему.
Наступила жаркая летняя пора. Деревня жила привычными заботами. В садах поспевали яблоки, на огородах краснели помидоры и пушилась капуста. Коровы исправно доились, треская сочную траву на выгоне. Утки и гуси неспеша, в развалочку, ходили не местный пруд нырять и плавать. Трактора и комбайны трещали на полях, скашивая молодую кукурузу на силос скотине. Георгий уговаривал Отца Федора поставить ульи с пчелами.
— Хорошо, пусть будут, если тебе очень хочется. Только подальше от церкви, чтобы пчелы не кусали прихожан. – согласился тот.
— Ведь хороший мужик. – думал Отец Федор, глядя на Георгия. – Работы не боится, землю любит. Какое же это зло – водка. Как она человека меняет, как она толкает его в пропасть, из которой не все выбираются. И это все безбожие и бездуховность. У нас мужики тоже меньше пить стали. Молодец тогда Георгий, не постеснялся на лекции в клубе. Вышел на сцену и рассказал свою историю. Очень поучительно было. Жены своих мужей до сих пор белой горячкой пугают. Даже Николай Иванович лично поблагодарил его за это выступление. Трактористы, механизаторы и скотники ходят трезвые на работе.
Как и мечтал Отец Федор, жизнь в деревне налаживалась к лучшему. В клубе появился кружок, в котором собирались любители погорланить песни. Только теперь это был хор, которым руководила хормейстер, молодая женщина, приезжавшая по выходным на подработку из города. К Яблочному спасу планировали дать первый концерт. И уже афишу повесили на столбе возле клуба.
Автобус на остановке с шипением открыл двери. Женская ножка в черной туфле на каблуке коснулась пыльной дороги. Красивая, яркая девушка, вся в черном, вышла из автобуса. На нее сразу обратили внимание пассажиры, входившие в автобус. Поставив маленький чемодан на колесиках, девушка достала зеркало. Красные губы, бледное лицо, глаза сильно подведены черными тенями. На фоне черных волос, зеленый цвет глаз, казался еще ярче. Девушка достала кружевной носовой платок и стерла красную помаду с губ.
— Не все сразу, а то на кладбище жителей прибавится. – сказала она себе. – Ну вот, пожалуй еще и это. – она сняла кулон с черепом.
Решив, что самое шокирующее она убрала, Машка направилась по дороге, ведущей к краю деревни.
Отучившись в институте, она не поехала в деревню работать. Ей не хотелось возвращаться туда одной. Все Федькины письма, которые ей пересылала мать, она предавала огню. А когда он в очередной раз позвал ее в качестве невесты в конце учебы, ее очень подмывало поехать и устроить там всем шухер. Она злорадствовала, представив, как она явится в готическом образе, в корсете, в высоких сапогах с шипами и заклепками, кружевных перчатках и черепушках в ушах. И она обязательно поехала бы. Но, увы.
— Ну Федька, тебе повезло. – глядя на градусник, сказала Машка. – Спектакля не будет. – ее знобило, и она, закутавшись в плед, пошла пить лекарство.
А когда она выздоровела, у нее все перегорело и ей вовсе расхотелось ехать к нему. В отпуск после окончания института, она тоже не приезжала. У нее не было желания встречаться с ним. Она была уверенна, что он уже совсем провонял насквозь ладаном, развел детский сад с бабками и не разгибает спины перед иконами. Мать ее два года каждое лето просила приехать. Писала, что очень соскучилась по дочке, что тяжелей и тяжелей справляться с заготовками. И наконец, она до Машки достучалась. Она и впрямь давно не была дома. И надо иметь совесть в конце то концов и помочь матери. У нее на душе скребли кошки, когда она думала, что придется все равно, рано или поздно, встретиться с Федькой.
— И что теперь, мне всю жизнь он него бегать и матери не видеть?! Да пошел он! Расстались, ну и расстались. С кем не бывает. Может увижу его, и ничего не екнет. Прошла любовь, завяли помидоры. – уговаривала себя Машка.
Идя деловой походкой по деревне, она косила глазами на церковь и видела, как она преобразилась.
— Видали, как расхозяйничался. Ну, если она ему была дороже меня, на здоровье. – пенилась Машка. Больше всего, она боялась увидеть Федьку, поэтому мимо церкви она пролетела мухой.
Дома, вечером, за ужином, радостная мать рассказывала и рассказывала последние новости. Говорила и про Федьку. Машка делала вид, что ей пофиг, но при этом душу ее раздирало противоречие.
— Он у нас такой молодец. Что ни праздник, так обязательно что-нибудь придумает, чем народ порадовать. Вон на двадцать третье февраля, знаешь что удумал? В притворе, ну это при входе, где свечки продаются. Да сами продаются. – мать рассмеялась. – Каждый кладет деньги в тарелочку сколько надо и берет свечку. Все на доверии. И думаю, ни у кого рука не поднимется в церкви украсть или обмануть. Грех-то ведь какой. Вот какой наш Отец Федор. Так вот, он там, в притворнике, развесил портреты наших древенских, кто в гражданскую, кто в отечественную погиб и воевал. А на другой стороне, значит тех, кто сейчас служит или в военных ходит. Вот, чтобы народ знал своих героев. Все дома обошел и у всех карточки просил. И я дала. Деда Васю нашего, да деда Мишу, брата его. Ой, там столько карточек было! А нашим знаешь какая гордость-то была увидеть родных среди героев. Ох и выдумщик наш Отец Федор. Тут бабы говорят, он к председателю ходил, чтобы тот ему помог закупить чегой-то там для кружков. Хочет с ребятишками заниматься у нас в клубе. Чего, говорит, у нас пацаны бегают без дела. В городе кружки есть и у нас тоже должны быть. Вот так! Эх! Зря ты Маша за него замуж не пошла. Такой парень!
— Ага! Этого еще мне не хватало, чужим детям сопли вытирать. – фыркнула Машка. Она вспомнила, как Федька своей сестре ловко заплетал косу. Поймает ее на переменке лохматую, поправит и отпустит. – Да, нянькой он был хорошей. Ты мне, мам, прям все уши прожужжала про него. Больше рассказать будто нечего.
— Да про что тебе рассказать, доченька? Тут все идет своим чередом. Бабки наши скрипят потихонечку. Из молодежи кое-кто вернулся. Ксюшка Агапкина, она на год младше тебя, секретарем у Николая Ивановича работает. Вовка Федосеев и Илюшка Малинкин в мастерских заправляют. А Полинка, помнишь, такая высокая, у пруда живет? Так вот она экономистом. А ведь и ты хотела. Может приедешь?
— Ой мам, не знаю. Я уже там привыкла. И коллектив хороший, и работа интересная. Пока не думаю возвращаться.
— А чего ты в черном-то? Жарко поди. Ты чего — нибудь красивое в цветочек надела бы. Вон у тебя, полный шкаф летних сарафанов и платьев. Такая стройная и красивая у меня. Только волосы-то чего такие чернющие? Может в каштановый лучше покраситься? А то ты прям как ведьма из кино. На той неделе Семен по телевизору смотрел. Жуть такая.
— Не, мам. Все нормуль. И цвет что надо. В городе готическое новое молодежное течение. Там многие так ходят. Знаешь, как красиво. Я привезла с собой, после покажу.
Самыми живыми из всех живых в деревне это были бабки. Вырастив сыновей и дочерей, схоронив своих дедов, они составляли некую прослойку, такую нишу, которая была вечной. Если какие-то члены этой прослойки покидали ее, то непременно вливались новые.
Две стародавние подружки, которые дружили с самого детства, Акулина Никитична и Таисия Макаровна сидели на лавочке у дома Никитичны.
— Здоровеньки! – к ним подошла еще такая же представительница вечной прослойки Зинаида Ивановна. – А хто энто у Акишиных помер? – спросила она. – Надысь Машку видала ихнию, вроде, как в трауре ходить.
— Да нихто у них не помер. – ответила Никитична. – Это Машка такая ряженая из города приехала. Там, говорять мода такая. Все в черном, а лицо белое.
— Ох спаси Господи! – махнула рукой Зинаида. — А я- то уж надумала чаво.
Машка каждый день надевала на себя черный корсет с кружевами поверх шифоновой кофты, с широкими к низу рукавами. Длинную юбку рваными углами и оборками и черные гипюровые перчатки с обрезанными пальцами. Лицо Машкино было напудрено белой пудрой, сильно подведены глаза в дополнение к черным или красным губам, в зависимости от ее настроения. На груди у нее красовалась черепушка или пентаграмма, а на пальцах были надеты диковенные кольца и перстни. В таком прикиде она дефилировала по деревне. У нее был такой вид, как будто ее похоронили лет эдак двести или триста назад, а потом раскопали и вытащили из гроба. Машку такой вид истлевшей куклы, вполне устраивал, и она каждый раз наносила свой боевой раскрас часа по три. Бабки перемывали ей кости и глазами сверлили в ней дыры.
— Вот, ежли бы на ней было розовое, али голубое, то получилась бы принцесса. – изрекла Макаровна, когда Машка проходила мимо них.
— Какая прынцесса -то! Чего мелешь! – возмутилась Никитична. – Ты глянь на юбку-то, чисто собаки подрали.
— Хде подрали? – удивилась Макаровна.
— Да юбка у нее вся рваная. Это, как если бы, она кобелям ее отдала, а потом надела.
— М… м…м…чаво делается-то. – Макаровна вытянула шею вслед уходившей Машке.
А Машка направилась навестить свою подругу Юльку, которая тоже приехала в отпуск. Увидев подругу, Юлька захлебывалась от восторга, разглядывая кружева, кольца и браслеты.
— Машка, ты прям, как богиня! Я тоже хочу так ходить!
— Мара. Мое имя теперь- Мара. – с глубоким значением сообщила Машка.
— Как красиво, круть! Я тоже хочу. Придумай мне тоже красивое имя.
— Мара – это скандинавский демон, вызывающий кошмары во сне. А ты будешь Джулией. – умничала Машка.
— Джулия, клево! Что оно означает?
— Ничего.
— А можно мне какое- нибудь со смыслом?
Машка задумалась. – «Ундина»! — означает русалка или вода. «Фредегонда»-воительница. «Брунгильда»…
— А, ладно. Мне нравится Джулия. – перебила ее Юлька. – Красотища-то какая! Юбка у тебя отпад! – разглядывала она оборки. – А корсет! Ваще улет. Перчатки! – Ну ты просто принцесса!
— Королева ночи. – поправила ее Машка.
— Блин, я тоже хочу так ходить! А мать твоя что сказала?
— Да ничего. Я ее потихонечку подготовила. У меня такая пентаграмма на цепочке, круть! Позже покажу.
— А где ты корсет достала? Такой красивый! Я такие только в кино видела. Ого! Железные вставки! – ткнула она пальцем в шнуровку.
— Достали. У меня девочка знакомая, через нее все достаю. А ей из Японии привозят. За границей давно такая мода. Это до нас, как до жирафов, через три года доходит. Там все есть, не то, что у нас-сельпо.
— Точно! Сельпо и есть. А ты можешь мне такой достать? – У Юльки глаза разгорелись.
— Могу заказать, конечно. А у тебя есть что – то подобное? Можно что-нибудь переделать, пришить. Черные кружева есть? И волосы тебе покрасим.
— Где-то были. Я поищу сегодня. Поможешь мне такую-же красоту соорудить?
Через день, по деревне, дефилировали в черных костюмах уже двое. Юлька выглядела не менее экстравагантно. Подружки теперь встречались ежедневно и пугали своим видом местных жителей. Машка посвящала Юльку во все тонкости готического направления.
— Надо сходить на кладбище. – сказала Машка.
— Да мы с матерью в воскресенье ходили. – ответила Юлька. – Там все могилы убраны.
— Не днем, а ночью.
— Ночью?! Ой! А зачем ночью-то? – Юлька сделала круглые глаза.
— Так надо. Все готы ночью на кладбище ходят. Так положено. Подумать о смысле бытия. – умничала Машка.
— Блин, страшновато. Я в зомби не верю, конечно, но стремно. Давай ребят с собой возьмем! – предложила Юлька.
— Это каких же? Есть кто из наших?
— Генка и Толик. Они тоже здесь в отпуске. Вот только приехали.
— Толик какой? Семин? – Машка выпрямила спину и покосилась на себя в зеркало, которое держала на вытянутой руке.
— Ну да, Семин. Помнишь, как он за тобой ухлестывал? А? Может возьмем их?
— А почему бы и нет. – Машка подняла подбородок, обнажила белые зубы и улыбнулась в красивое раскладное зеркальце.
Долго ребят уговаривать не пришлось. Им было скучно и они слонялись без дела. В Толике вспыхнула прежняя страсть, увидев, какая Машка стала стильная и красивая. Он увивался вокруг нее, стараясь угодить ей. Юлька тихонечко завидовала подруге, но не сильно. Толик был не в ее вкусе. Высокий, кареглазый, с темными вьющимися волосами. У нее был возлюбленный в городе, голубоглазый блондин. А чтобы не скучать, она кокетничала с Генкой. Генка был долговязый и худощавый. Болотного цвета глаза, ничего не выражали на его длинном лице. Волосы у него, висели как пакля, жидкие и прямые. Переодеть ребят в черные джинсы и черные футболки, не составило никакого труда. Была проблема с украшениями. Ни колец, ни цепочек с нужными кулонами. Достать было негде.
Машке нравилось ухаживание Толика, но она все равно стреляла глазами направо и налево в надежде увидеть Федьку. Она и хотела, и боялась. Прошло уже четыре дня, как она приехала, а им еще не довелось увидеться. И вот как-то раз, когда она в очередной раз отправилась к Юльке на соседнюю улицу, на повороте ей встретился Отец Федор. Машка было заметалась на дороге, чтобы свернуть, но потом поняла, что это неизбежно. Она подходила в тот момент, когда он прощался с односельчанкой.
— Всего доброго, спаси Господь! – женщина поклонилась и свернула в сторону от дороги.
— Ну здравствуй, Маша. – Отец Федор провел рукой по наперстному кресту.
— Привет! – Машка поправила прядь волос.
— Я тебя сначала не узнал. Так ты изменилась. – Отец Федор рассматривал ее с ног до головы.
— А я тебя сразу узнала, хоть ты тоже изменился. – Машка поправила гипюровую перчатку.
— Как живешь? Что делаешь? – Отец Федор рассматривал ее лицо.
— Вот, в отпуск приехала. Мать давно не видела. По хозяйству помочь надо.
— Как в городе устроилась?
— Да норм. Экономистом в одной фирме. Неплохо. И коллектив хороший, и зарплата. Так что все отлично. – Машка прятала глаза, и то завязывала бант на корсете, то поправляла кулон на шее. Вот, наших встретила. Юлька, подружка моя здесь, и Толик с Генкой. Тоже в отпуске. Лешку и Катьку видела, но у них отпуск закончился и они уехали.
— Да. Я их тоже видел. – Отец Федор не сводил с Машки глаз. – Маш, ты зачем так накрасилась? Не идет тебе. Ты такая красивая, а выглядишь нелепо.
— Нелепо? – тут к Машке мигом вернулась прежняя прыть. – Не нравится — не смотри! – она с вызовом посмотрела Отцу Федору в глаза.
— Ты же на пугало похожа! Губы черные, ногти тоже. Ты так никогда не красилась. – Отца Федора понесло. – Это ты в городе нахваталась этого?!
— Сам ты пугало! – Машка разозлилась. – Вон, мочалку на бороде отрастил. Отрежь ее и в баню с ней сходи!
— И друзья у тебя беспутные и безделовые. – Отца Федора как подменили. – Генка нигде не работает. Мать его приходила, жаловалась. Не в отпуск он приехал, а у матери на шее сидеть.
— А у тебя кто друзья?! Баба Клава и баба Нюра? И еще этот, убийца уголовник?! – издевалась Машка.
— Ты не хотела быть матушкой, а что я теперь вижу?! Юбка черная и до пола! -у Отца Федора блестели глаза.
— А ты мне простить это никак не можешь?! Воспитывать собрался? – Машкины глаза еще больше позеленели от злости.
— Приходи ко мне после обедни. Поговорим с тобой. – Отец Федор осекся, понимая, что ведет себя неправильно. Он зажал в руке наперстный крест.
— И хорошо, что я за тебя замуж не пошла! Каждый день бы меня доставал своим занудством! Не о чем мне с тобой разговаривать. Бабкам своим мозги вправляй. У них как раз маразм начинается. А я без твоих проповедей обойдусь! – Машка, фыркнув и сверкнув глазами, пошла прочь по пыльной дороге, изображая королеву, шевствующую по большой галерее своего замка.
Отец Федор, резко повернувшись, большими шагами направился в церковь. Там в это время никого не было. Он кинулся на колени перед большой иконой Николая Чудотворца и стал молиться. Он каялся, что не сдержался и вел себя, недостойно священника. Он сам от себя не ожидал такого. Мать ему, конечно рассказала, что Машка приехала в отпуск, и что она очень изменилась. Он хотел ее увидеть и искал глазами среди односельчан. Но не ожидал, что так сорвется, как последний мальчишка. Это встреча всколыхнула все внутри. Он был уверен, что все оставил в прежней жизни. И мирские желания, и мечты, и Машку, и любовь. Он так и простоял, молясь на коленях до самой вечерни.
Бабка Зинаида, на ночь глядя, зашла к Никитичне за спицами, чтобы связать носки. Проводив соседку, Никитична убирала коробку в шкаф.
— Ой! Ой! – Зинаида влетела опять в дом. – Ты глянь чего! Господи, спаси, помилуй! – она держалась за сердце.
— Чаво?! Чаво случилось-то? Чаво ты как оглашенная? – всполошилась Никитична.
— Ой! На погосте! Хтой-то там ходить! Аль померещилось мне дуре старой! Только я за калитку, смотрю, а там покойничек мелькает. – Зинаида отдувалась, моргая глазами.
— Да какой там покойник?! Ты што?! Да это небось наши озорують! Там Генка Заквасин с Толькой Семиным, Машка Акишина, да Юлька Фролова. – махнула рукой Никитична.
— Да зачем они ночью на погост-то? Спаси Господи! И не страшно им?
— Да их самих испужаться можно, страсть такая! Они …это…как их там. «Коты»! Во!
— Хто?
— «Коты»! Во все черное одеваются. Волоса черныи, и губы, и ногхти! Вот! Ну вылитые черти!
— Ой святый батюшка! Да зачем жа так?!
— Это, нечистый их искушаить, вот они и маютси. – Никитична стала креститься на иконы. – Ой грех на ночь сатану-то поминать.
— Ой! Чаво делается-то! – Зинаида тоже начала креститься в угол.
— Ступай, не бойси. Наши упокойнички тихо лежать. Сколько тута живу, а мне погост-то издаля видать, ни разу ничаво такова не видала. Иди соседушка с Богом, иди. – Никитична выпроводила Зинаиду за дверь. – Вот окоянныя! Опять по кладбищу ночью ходють. И чаво им там делать? Ох спаси, помилуй мя грешных. – Никитична стала крестить зевающий рот.
На крыльцо машкиного дома прыгнула кошка, повертела головой и начала мяукать в дверь.
— Мам, ну не переживай ты так! Они ничего плохого не делают. Непривычно немного выглядят. В городе тоже такие ходят. – Семен, брат Машки пил парное молоко с булкой.
— Ой Сень, и не говори! Смотреть на нее жуть берет. А перед соседями стыдно. Это она назло Федьке так нарядилась. – Татьяна, Машкина мать, качала головой.
— Мам, да при чем тут Федька?! Это такая группировка. Сейчас мода на нее. «Готы» называется. Ну, как раньше, в ваше время, хиппи были. Помнишь?
— Какие хиппи?! Мы с твоим отцом работали в колхозе и учились заочно. Некогда было такими глупостями заниматься. Твой дед, знаешь какой был? Зажал бы между ног, и вожжами бы так отходил! И не посмотрел, что у отца красный диплом! Хиппи-это все от безделья!
Татьяна сидела рядом за столом и смотрела на сына. На всякий случай, она спрятала все Сенькины черные футболки, и думала, что ему сказать, если он их хватится.
— Смотри, ты так же не нарядись. Я тебя тогда из дома не выпущу! И так позору не оберешься. Был бы жив отец, он такого не допустил бы.
— А чего ты ей не скажешь? – улыбался Сенька с молочными усами.
— Да ей поди, скажи! Она вон какая. Соберется и уедет в город. Я и так ее сколько не видела. Пусть хоть дома побудет. Может одумается. Это все город ваш! Ничего там путного нету. Вот закончишь училище, не пущу никуда.
— Мам, ну ты чего? И кем я тут работать буду? – смеялся Семен, допивая молоко. Да не переживай! Ерунда все это. – он встал изо стола и вытер ладонью рот. – Ма, я пойду?
— Куда? Опять на ночь глядя?
— Я к Витьку, ненадолго. Еще рано. Чего дома-то сидеть!
— Смотри у меня! Небось по девкам с Витькой пойдете?
— Мам, какие девки! Он мне обещал кассету с боевиком показать.
— Смотри, недолго. – Наталья проводила сына, и закрыла дверь, за влетевшей в дом, кошкой. Вернувшись в комнату, она посмотрела на портрет мужа, висевший на стене. – Вот Володенька. Выросли наши детки. Не справляюсь я с ними.-говорила она портрету, наливая кошке остатки молока.- У Машки вон какой характер! Уж чего ей в голову взбредет, ни за что не уступит! А вот Семен наш, не такой. Он помякше. Покладистый такой. Ох, ежли попадется какая, веревки из него вить будет.
Наутро Татьяна послала Семена в магазин за сахаром и хлебом. Подходя к магазину, он увидел небольшую кучку бабок, оживленно чего-то обсуждающих. Проходя мимо них, он услышал:
— Сами-то все в черном, губы черныи, а на груди, на цепочке фашистский знак! – бабка Зинаида просвещала всех собравшихся вокруг нее, кто такие готы.
— Да неправда все это! Нет у них никакой свастики. – вклинился в их разговор Семен. – все бабки уставились на него. – Это у скинхедов такие знаки.
— Чаво? У Кого? Какие хто? – послышались вопросы.
— Скинхеды, баб Зин, скинхеды. А у готов пентаграммы. Это совсем другое. Это славянский знак такой. – Семен вошел в магазин.
Бабки продолжили обсуждать молодежь. Весь следующий день Отец Федор провел в молитвах и ходил сам не свой. Его мать Наталья заметила, что с ним что-то происходит. Она догадывалась, что он увиделся с Машкой. А уж, что там между ними произошло, она не решалась спросить. Сын молчал, а потом ушел в церковь.
— Ох Лизонька. – подперла она щеку рукой, сидя за столом. – А ведь Федор-то наш Машку все одно любит.
-Да ладно тебе, мам! С чего ты это взяла? – спросила Лиза.
— Да что я, не вижу, что ли! Как словом заикнусь про нее, он уходит и молиться начинает. Сердцу не прикажешь. Любит он ее до сих пор, вот только ничего поделать не может. Потому и не женился. Знаешь сколько там девушек вокруг крутилось?! Я же к нему приезжала, видела. Они там, как пчелы на мед слетаются. Ребятки-то вон какие, как на подбор. Все умные, красивые. А мужья! Да о таких только мечтать! Не пьют, не курят, грубого слова не скажут. Уж не то, чтобы руку поднять. Лиз, может ты за священника замуж выйдешь?
— Ой! Да ну тебя, мам! – Лиза засмеялась. — Да как же они друг друга полюбить-то успевают?
— Не знаю, доченька. Только мужья из них, самые надежные и самые лучшие.
— Мам, а папка наш тоже хороший был, хоть и не священник.
— Это правда. Папа твой был мужик что надо. И как отец и как работник. Забрала его болезнь рано. Мало мы с ним пожили. Пальцем меня ни разу не тронул. И пил маленько, не как другие мужики-то у нас.
— Ну вот мам. И у меня такой будет, как папка наш. – Лиза, улыбаясь, обняла мать.
— Дай Бог, доченька. А то вон нынешняя молодежь. Как посмотришь, все какие-то банки пьют, то пиво постоянно. Валерка твой, тоже небось эту гадость покупает?
— А чего это мой-то? – фыркнула Лиза. Я еще замуж не собираюсь. Мне еще учиться сколько. Вот там и посмотрим.
— Правильно, не торопись. Знаешь, сколько еще у тебя таких Валерок будет! Успеешь в пеленках-то возиться.
Спустя несколько дней, Наталья тихонечко подошла к сыну.
— Феденька, и чего ты на Ксюшке не женился? Смотри, как ты приехал, она весь палисадник нам проглядела. Глаз с тебя не спускает. Так и ловит тебя взглядом. Может еще не поздно?
— Нельзя мне, мама. Уже все. Я же сан принял. Обет безбрачия.
— Сыночек мой. – мать села на стул. – Зачем же ты так с собой. И никак теперь нельзя?
Федор покачал головой. – Если только отрекусь от веры и Бога.
Машка шла по деревенской улице. Она намеревалась заскочить в магазин, мать просила купить продуктов, а потом зайти к Юльке. Возле крылечка магазина, как обычно, стояла кучка, вечно сплетничавшая, бабок с авоськами.
— Ну все, ща начнется опять. – подумала Машка. – Опять пялиться будут.
Каково было ее удивление, когда бабки на нее даже не обратили внимание. Она услышала такой разговор:
— Мы за упокой-то записочки подали, а мне сватья и говорит. Батюшка ваш, какой красивый, ну вылитый Христос с иконы. И показала мне эту икону-то. А я гляжу, ой и впрямь! Ну чистый Исус Христос. И волосья так жа, и бородка. Думаю, это как жа я энто проглядела?
— Да, он у нас хорош. — заулыбалась другая. — А как говорить-то, заслушаиси.
— Да и я подскажу энто. Я надысь в районе была у своячницы. Так ихний батюшка старый, да рябой. Бормочет себе под нос, ничаво не разобрать.
— Ага, ага. – кивала другая.
Машка притормозила на крылечке, делая вид, что в туфлю попал песок.
— Да вона, вона наш Отец Федор идеть. – приложила ладонь ко лбу над глазами, другая бабка.
Машка резко повернулась и увидела идущего по дороге Федьку. Обычно он собирал волосы в хвост, но сейчас он шел с рассыпавшимися по плечам прядями, а лицо его обрамляла красивая, аккуратно подстриженная брутальная бородка. Если бы не черный подрясник, он был бы похож на гламурного актера с обложки журнала. Машка встала в стопор.
— Вот гад…- прошипела она сквозь зубы. – Мне и так тошно его видеть, а он еще и побрился. – она быстро заскочила в магазин, хлопнув дверью, пока он ее не увидел.
Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории
Обсуждение (4)
Жду продолжения))