"Воспоминания Танцующего Облака". Главы 8,9

Воспоминание восьмое. Мелодия жизни



Должно быть, странно это выглядело бы со стороны, в особенности для чужака, не знакомого с обычаями и верованиями ассанте: длинная процессия из медленно шагающих в абсолютном молчании людей. На каждом его лучшая одежда, женщины вдобавок украсили себя цветами, океанским жемчугом и раковинами, а мужчины при оружии, простоволосы и босы. Все тихи, неспешны и глядят лишь друг на друга да на дорожку, по которой идут.

Неспешность и молчание – обязательный ритуал сегодняшней встречи восхода. Этот рассвет был особенным, так как ознаменовал собою рождение главенствующего Бога ассанте – Рашшана – солнца. Поскольку ассанте всегда наблюдали как рассвет, так и закат в океане, солнце считалось ребёнком Бога Тауко – неба, и мужем Богини Аребе – океана. Океан и водная стихия воспринималась этими чудесными людьми как женская сила – священный источник, дарующий жизнь. В весьма непростых условиях жизни на жарком берегу океан дарил людям ассанте больше всего пищи и полезных материалов.

Много времени заняло наше умиротворённое шествие. Детей младше семи лет несли на руках отцы. Такие дети ещё не прошли посвящения и не получили магической защиты от злых духов, которые могли подстерегать в предрассветной мгле. Папа хотел было поднять меня на руки, но я отстранилась и с улыбкой покачала головой. Я была Ан Шантин, племянница Вождя, и я не боялась духов. Я гордо вышагивала между родителями, держа их за руки и переглядываясь то с мамой, то с папой.

Мама выглядела прекрасно. В последнее время её мучили сильные боли в груди и тяжёлый кашель, но сейчас болезнь отступила, мама шла вполне уверенно и глаза её сияли. Отец время от времени ловил мой взгляд и улыбался, а я, глядя на него, думала о том, что не знаю никого, кто плавал бы лучше него. Я желала сделаться таким же уверенным пловцом, как и он, чтобы свободно заплывать далеко в океан и нырять на глубину. Ведь я хочу увидеть город, что спрятан ото всех на дне океана.

«Нужно попросить Аребе помочь мне», подумала я – «Богиня ласкова к девочкам, она не откажет мне.»

Размышляя так, я порадовалась тому, что мы с Каном успели приготовить больше цветочных венков для Богини, чем у нас обоих было пальцев на руках и ногах. Оставалось надеяться, что наш дар придётся Богине по вкусу, и она будет милостива. В конце концов, ведь не просто так моя загадочная знакомая показала мне это чудесное подводное царство. Мне очень хотелось верить, что тому была весомая причина, дающая мне шансы на более близкое знакомство с океанскими жителями.

Мы приблизились к аконе, и мои мысли сами собой иссякли. Тише стали и окружающие нас ассанте, если только возможно было вести себя ещё более скромно. Здесь нас ждали высокие фигуры Богов, сплетённые из коры и листьев фруктовых пальм, а также другие вещи, которые следовало отнести к океанскому побережью. Несколько мужчин принялись бережно укладывать фигуры на специальные носилки, остальные стали собирать свои поделки. Теперь все действовали быстро, и некоторого шума было не избежать.

Потянувшись за цветочными плетёнками, в предрассветной темноте я столкнулась с Кангаром. Брат сжал мои ладони, белозубо улыбнулся и поклонился моим родителям. Его мать и отец были недалеко, и он помахал им рукой, показав жестом, что дальше пойдёт со мной. Я изо всех сил закусила губу, удерживаясь от того, чтобы не начать тут же пересказывать ему свой сказочный сон. Кан, заметив выражение моего лица, приложил руку к уху и кивнул, давая понять, что готов выслушать меня позже.

Вчера мы нанизали пахучие и немножко колючие венки на длинные лозы, сколько поместилось, а остальные уложили в большие корзины, и теперь общими усилиями несли плоды своих трудов, оказавшиеся довольно тяжёлыми. Цветы – мои любимые паучьи орхидеи, белые с жёлтым – за ночь раскрылись ещё сильнее и теперь источали насыщенный сладковато-пряный аромат. Я очень скоро измазалась в жёлтой цветочной пыльце и устала от веса корзин. Плетёные Рашшан, Тауко и Аребе покачивались впереди всех, и, казалось, одобрительно кивали, наблюдая за нашими усилиями.
Я уже готова была остановиться, чтобы передохнуть, когда рядом с нами возникла Туналилла и перехватила у меня часть поклажи. У неё самой были только её колечки, которые она надела на толстую нить и повязала себе на шею. Я улыбнулась ей, но Туна не смотрела на меня – её серебристые глаза-рыбки буравили моего брата. Кангар же, в свою очередь, полностью проигнорировал её появление.

Я пригорюнилась. Мне так хотелось, чтобы Кан и остальные ребята из моей стаи подружились, но до сих пор этого не произошло. Так уж сложилось, что Кангар был слишком значимой фигурой, чтобы к нему можно было относиться просто как к ещё одному брату, как к равному. Ведь он был нашим будущим Вождём…

Ни один человек в племени не был к нему равнодушен. Чаще всего его боялись. Реже находились такие, кто избегал его или вёл себя агрессивно в его отношении. Некоторые же и вовсе открыто его ненавидели, за полученную им по праву рождения власть. Такие ассанте считали передачу главенства в племени по роду Шантин несправедливой.

Кангар прекрасно обо всём этом знал, и умел распознавать истинное отношение и намерение собеседника за словами и жестами. Он всегда очень спокойно и твёрдо общался как с теми, кто заискивал перед ним, так и с теми, кто делал неприятные и острые намёки.

Я уважала сильный и гордый дух Кангара, восхищалась его манерами и даже втайне мечтала быть похожей на него. Но Туна была моей сестричкой, и мне было неприятно, что Кан не хочет с ней здороваться. Туна, несмотря на своё порой грубоватое поведение, обладала добрым и сочувствующим сердцем. Не её вина, что она родилась с глазами, в которые опасно долго смотреть.

Кан не имел никакого понятия о моих внутренних переживаниях, и с интересом разглядывал виднеющийся впереди пляж. Всё было как в моём сне: пустота, разгоняемая луной серость, и тихий шорох накатывающих волн. Я знала, что перед самым рассветом луна скрывается высоко в небе, среди облаков, а значит, пока она светит так ярко, у нас ещё достаточно времени для приготовлений.

Священные фигуры божеств установили в песке вдоль линии прибоя. Присутствующие стали располагаться на пляже, и каждый стремился занять местечко поближе к краю, чтобы всё видеть. Это длилось довольно долго, но в общей суете я отыскала всех своих братьев и сестёр, и теперь семнадцать из нас и Кангар стояли все вместе, у самого края общей толпы, с нетерпением ожидая дальнейшего развития событий.

Малыш Бобо не успел встать впереди всех, как остальные дети, и ему не было ничего видно из-за его маленького роста. Он неловко подпрыгивал, пока Кангар, как самый высокий из нас, не ухватил его и не усадил к себе на плечи. Бобо взвизгнул от радости, но тут же умолк, поскольку на наших глазах свершалось сакральное действо.

Вождь племени, матери-наставницы, Марагаро, и старейшины вышли вперёд и встали лицом к остальным, глядя в медленно светлеющее небо. Маро простёр вверх свои худые руки, похожие на голые ветви, и стал медленно раскачиваться, бубня себе под нос особую песнь – он пытался призвать хорошую погоду и помочь солнцу взойти. Остальные по-прежнему были почти недвижимы и молчали. Мы не могли присоединиться к ритуалу Маро, так как кроме него никто в племени не умел говорить со стихиями. Теперь нам предстояло терпеливо дожидаться, пока покажется солнце.
Я наблюдала за Маро, затаив дыхание, однако очень скоро моё внимание рассеялось. Ветерок, тихий и нежный, ласково вился вокруг, но был довольно прохладным. Я быстро озябла и стала потихоньку растирать свои предплечья, стараясь не задевать стоящих рядом. Кангар бросил на меня тревожный взгляд. Краем уха я уловила неподалёку мамин сдавленный кашель.

Осторожно наклонившись, я оправила свисающие из наших корзин цветы. Рядом лежали сумки и коробы с поделками остальных Шантин: расписанными вазами и мисками, гирляндами разнообразных бусин, короткими ножами и топориками, и другими красивыми вещицами. Надеюсь, наших подношений хватит, чтобы задобрить Богов на целый год, до следующего праздника.

Каждый готовился что-то попросить за свои дары, и я уже знала, что кроме совета о плавании, обязательно попрошу у Богов здоровья для своих родителей, и для своих братьев и сестёр, и для каждого ассанте в племени.

Я просто не могла видеть, как страдает моя мама. Я была бессильна помочь ей, как ни старалась. Я изучала полезные травы и растения, но в тропиках встречалось слишком мало лечебных корешков. К сожалению, и Маро не мог полностью вылечить мою маму. Самые действенные лекарственные средства он получал от кочевников – арабов, туарегов и шуайя, а также от редких иноземных караванов, которым случалось попадать в наши края. От арабских лекарств маме делалось лучше, но их требовалось принимать постоянно, и запас быстро иссякал. Божественная поддержка была совершенно необходима.



Мы стояли в молчании, с затаённым трепетом и своими надеждами. Постепенно небо над океаном налилось глубокой краской, сине-лиловой, как сердцевина дикой орхидеи. Полоса между небом и поверхностью океана стала оранжевой, как мамино платье. Над водой полетели первые птицы-рыболовы: серые крачки и белоголовые бекасы. Песок утратил серость и стал отражать блеск воды, мерцая в нагревающемся воздухе.

Нас было так много на том берегу, хоть и не все, далеко не все люди из племени пришли встречать рассвет. Но ещё больше было вокруг нас духов.

Слишком поздно я поняла, что замёрзла не столько от свежего океанского бриза, сколько от присутствия многочисленных призраков, зависших в нескольких шенгх (мера длины, принятая у ассанте, приблизительно равна семи сантиметрам – прим. авт.) над песком. Они стояли рядом с живыми людьми, и почти сливались со стылым воздухом, но всё же были явно различимы.
Оглядевшись вокруг, я была поражена тем, как много их здесь, рядом с нами, в этот час. Присмотревшись получше к лицам и одеждам ближайших из них, я поняла, что все они – духи умерших ассанте. Они явились сюда, вероятнее всего, с той же целью, что и все мы: чтобы встретить солнце и восхвалить нашего главного Бога. От них исходил такой холод, что я невольно начинала стучать зубами и была крайне удивлена, что больше никто его не ощущает. Кангар смотрел на меня уже с открытой тревогой в тёмных глазах.

Маро меж тем продолжал нашёптывать свою песнь. Низкие, гортанные звуки его голоса будоражили слух. Медленно, очень медленно, он развернулся вокруг своей оси, с силой притаптывая песок под своими ногами. Затем хлопнул в ладоши и громко вскрикнул, и в этот же самый миг ярко-жёлтая солнечная макушка выглянула из-за линии горизонта.

Ассанте, все, как один, опустились на колени, склонили головы. Маро остался единственным стоящим, он всё так же проговаривал магические слова и пританцовывал на месте, помогая солнцу подняться. Ракушки и камешки, украшающие его запястья и лодыжки, глухо пощёлкивали в такт его движениям.

В какой-то момент он совсем затих, и вскоре мы услышали, как его голос, постепенно набирая силу, перерастает в мощное, вибрирующее пение. Это был знак для нас, теперь мы все могли подниматься и приветствовать Рашшана.

Кангар помог мне встать с колен, отряхнул мою тунику от песка. Вместе мы вгляделись в освещённые золотистым сиянием фигуры божеств. Они казались смеющимися, что я восприняла как добрый знак. Все стали пританцовывать, как Маро, добиваясь синхронности и ритмичности движений, и над океаном поплыла общая песнь сотен голосов: густая, гудящая мелодия. Мелодия нашей радости и торжества. Мелодия нашей веры. Мелодия нашей жизни.

Воспоминание девятое. Семь отвергнутых желаний



Три скользящих шага вбок. Приседание, разворот. Руки, окутанные сизым дымом, плавно покачиваются, имитируя движение птичьих крыльев. Мягко скрипит песок под маленькими стопами. Белые туники развеваются от дыхания невидимого ветра.

Семь девочек – семь самых младших сестёр из рода Шантин – танцуют в круге, освещённом пламенем костра. Смуглые и темноволосые – все, кроме одной, зеленоглазой малышки с кожей, едва тронутой загаром, и косами, порыжевшими от солнца. Девочка улыбается, прикрыв глаза, и движется в каком-то мечтательном полузабытьи, словно в колдовском трансе.
Широкий взмах рукой и поклон, мягкий, беззвучный прыжок – и падение. Бьются, словно сотни сердец, голоса ашико – барабанов. Им вторят десятки ликембе – маленьких и больших дощечек, покрытых звонкими деревянными язычками. Умелые руки игроков заставляют их оживать, наполняя ночной посёлок своими громкими и чистыми голосами.

Двойной разворот, снова падение – намеренное, сюжетное. Раскалившийся песок обжигает ноги. Соединить ладони, наклон влево, выбросить руку вверх. Поворот, поворот, поворот…
Это я знаю танец, или танец знает меня? Я чувствую эти движения как часть себя самой. Я вижу этот танец… И себя… Будто бы со стороны. Как будто часть меня – там, в кругу сестёр, танцует священный Танец Семи Желаний, а другая моя часть, невидимая, бесплотная, как дух, стоит шагах в десяти и наблюдает. Словно я смотрю в некое подобие зеркала. Я действительно настолько маленькая?

Ликембе начинают завывать всё яростнее. Мы – или они? – летим вокруг костра… Эту часть танца следует исполнять, взявшись за руки, но нас – их? – всего семеро, а костёр огромен. Я всегда теряюсь на этом этапе, мне начинает казаться, что я двигаюсь слишком быстро и сейчас врежусь в кого-нибудь. Но на этот раз всё не так… Всё совсем не так… Я – и здесь, и ещё где-то… Я необычно спокойна. И я вижу себя со стороны. Что происходит? Я сплю? Мне всё это снится?

Полёт ускоряется, движения смазываются. Многоголосая мелодия достигает пика и резко обрывается. Голоса людей вокруг смолкают, будто их обладатели вдруг онемели. Девочки падают на колени, откидываются назад, широко раскидывая руки в просторных туниках, и правда очень похожие на крылья каких-нибудь морских птиц.

Я ощущаю радость и дикую усталость. Всё тело ломит. Тело? Руки… Мои руки не чувствуют ничего! Что происходит?

Девочки очень медленно встают и отступают на несколько шагов от костра, сбившись в кучку, взявшись за руки, тяжело дыша и переглядываясь с абсолютно счастливыми лицами. Матери-старейшины входят в освещённый круг, их сопровождает Марагаро. Маро бросает в пламя пучок каких-то пахучих трав и начинает тихонько что-то приговаривать. Его лицо блестит, ярко освещаемое оранжевым пламенем, похожее на застывшую глиняную маску. Я ловлю себя на том, что не могу разобрать ни слова, хотя Маро говорит на привычном мне наречии ассанте.
Кто-то трогает меня за плечо. Я вздрагиваю, оборачиваюсь – и встречаю взгляд таких же зелёных, как и мои, глаз. Но эти глаза намного старше моих и печальнее, и я знаю, что им суждено целую вечность оставаться такими. Это глаза той самой знакомой мне женщины-призрака. Она светится во мраке и очертания её фигуры расплываются, как будто она соткана из туманной дымки.

«Меня зовут Акеми» — её губы не движутся, мягкий голос звучит в моей голове. Впервые она заговорила со мной.

«Акеми», — повторяю я мысленно, — «Красивое имя, и редкое… Акеми – дождь, нечастый гость на этих землях!»

Она улыбается, а я в который раз отрешённо отмечаю про себя, что её лицо очень похоже на мамино – такое же красивое, только вот очень грустное.

«Акеми, что со мной случилось? Я превратилась в дух?» — спрашиваю я. Но Акеми не хочет или не может мне ответить. Она лишь улыбается, покачивая головой.

Маро тем временем завершил свою странную речь и малышки Шантин так же медленно, одна за другой, подходят поближе к костру. Я вновь вижу саму себя издалека – маленькую, пожалуй, слишком маленькую и худощавую фигурку на фоне высокого столба пламени. Мы молимся Богам, прижав ладони к груди и опустив головы. Какое-то время вокруг все молчат, затем Шантин громко, так, чтобы их было хорошо слышно всем присутствующим, начинают по очереди рассказывать о том, какие дары они попросили у Богов – для себя и для всего племени. Священные семь желаний. Я застываю, в оцепенении глядя на собственное улыбающееся лицо.
«Пора» — Акеми вдруг хватает меня за плечи и толкает изо всех сил. Я резко проношусь вперёд, с ужасом падаю на саму себя и…

— … и только те, кто сможет побороть в себе гордыню и жадность, останутся живы и соединятся с другими, не менее великими племенами, чтобы продолжить свой род… Те же, кто примет чужие дары – дары белых демонов – в одночасье лишатся всего, что любят, и обретут свою гибель…

Чей это голос? Он совсем не похож на мой, но исходит от меня… Это говорю… Я?

Моя голова закружилась, колени подкосились, и я рухнула на царапающий кожу песок. Перед глазами вихрился огонь и мелькали тени, до моего воспалённого, искажённого слуха доносились чьи-то испуганные выкрики… Я ощутила резкую, острую боль в висках, смежила веки и окунулась в непроглядную тьму…

Очнулась я уже утром, в своём доме, но почему-то не на постели, а на полу около неё. Моя голова страшно болела, во рту пересохло. В глаза как будто песка насыпали.

— Проснулась, — папа вдруг появляется рядом, помогает мне привстать, подаёт широкую глиняную чашку.
Я жадно пью холодную, прозрачную воду. Её вкус с первого же глотка освежает и придаёт сил. Этот вкус – вкус цветочной свежести и тенистой прохлады – имеет только вода из Озера Духов.
— Как себя чувствуешь?
— Голова очень болит, — наконец могу выговорить я.
— Что с тобой было вчера, Облачко? Ты так нас всех напугала!
— Напугала? – слабым голосом переспрашиваю я. Вместо воспоминаний о вчерашней ночи – одна только темнота, — Я… Я ничего не помню…
— Не помнишь? – папа удивлён и встревожен, — Шика, («маленькая» — перевод авт.) ты уверена? Подумай хорошенько. Постарайся вспомнить, Шика Ан, пожалуйста. Это очень важно.

Я стараюсь исполнить папину просьбу, но вязкий, пульсирующий болью туман наполняет меня до краёв. Я такая разбитая, словно не спала несколько ночей подряд.
— Нет, папа. Прости. Я ничего не помню, с того момента, как мы с девочками начали танец. Что случилось? Что-то… Плохое?
— С чего ты взяла? – папа вдруг улыбнулся, но как-то натянуто, — Ты просто переутомилась и потеряла сознание, Шика. Но сейчас тебе уже лучше. Спасибо Богам и Богиням, ничего плохого не случилось.
— Но…
— Пойдём, — папа прервал меня, не позволив больше задавать вопросов, — праздник ещё не окончен, и я уверен, что ты не хотела бы пропустить самую любопытную его часть.

Он взял меня на руки, крепко прижал к себе. На нём была всё та же праздничная одежда, уже довольно сильно примявшаяся. Мы двигались к пляжу, где, должно быть, успели побывать многие из племени. На утро после Танца Семи Желаний все шли посмотреть, унесло ли в океан тотемы наших Богов. Это было ожидаемо и, собственно, ради этого такие тотемы и создавались. Считалось, что если океан примет их, и все дары, и подношения, это будет означать, что Боги готовы исполнить просьбы.

Привычный путь казался необычно долгим. Солнце пекло и палило сильнее привычного. Очень скоро я снова захотела пить и пожалела, что не захватила с собой из дома той чудесной воды. Папа шёл медленно, щадя моё ослабевшее тельце. Невольно я вновь начала засыпать, убаюканная его шагами.

— Шика, ты только посмотри! – от папиного возбуждённого возгласа вся дрёма вмиг с меня слетела.
Тотемы Богов, на которые был потрачен труд и силы не одного десятка людей, гордо высились в небе над пенящимся океаном. За ночь вокруг их опор нанесло много песка, и они увязли довольно глубоко. Груды сложенных друг на друга разнообразных предметов – подарков для Богов – были рассеяны по всей полосе прибоя. Часть из них покачивалась на волнах, медленно уходя всё дальше в океан. Тут и там сновали огорчённые, раздосадованные ассанте, откапывая свои дары из мокрого песка и пытаясь понять, какие из них всё же были приняты.

— Вот это да, — тихо проговорил папа, опускаясь вместе со мной на дощатый настил под тенью харанэ, — никогда ещё я такого не видел… Ни разу за всю свою жизнь.

Папа выглядел растерянным. Глядя не него снизу вверх, я только сейчас смогла рассмотреть тёмные круги, что залегли вокруг его глаз. Должно быть они с мамой так переживали за меня ночью, что почти не спали.

Хотелось сказать что-нибудь, чтобы ободрить папу, но у меня не было сил даже на то, чтобы самостоятельно сидеть. В моей голове пронеслась горькая мысль: а ведь я вчера даже не успела произнести свои желания… Я прижалась к папиной груди. Его рубашка пахла костром, сушёной соломкой, что устилала пол нашего дома, и пшеничными лепёшками, которые обычно пекла на завтрак мама.

— Мама, — с усилием выговорила я, — где мама?

Папа ответил не сразу. По-прежнему хмурясь, глядел он на разбросанные по всему берегу дары ассанте своим Богам и рассеянно мотал головой, словно отказываясь поверить увиденному. А когда он наконец заговорил, голос его звучал очень напряжённо:

— Мама ушла на общую кухню… Чтобы взять немного пшеницы для завтрака.

Это прозвучало не очень правдоподобно. Мой нос твердил, что завтрак мама сегодня уже готовила. Но когда я спросила папу об этом, он снова молчал несколько долгих, наполненных смутным дурным предчувствием минут, а потом сказал лишь:
— Не бойся, Шика. Всё будет хорошо. Не бойся.
— С мамой всё в порядке? – я настойчиво потянула папино лицо к себе, заглядывая в его глаза.
— Да, — сразу же сказал он, отвечая мне прямым взглядом, — с мамой всё хорошо.

Я выдохнула с облегчением. Папа вызывал у меня недоумение, отказываясь объяснять происходящее, но я не стала пытаться его разговорить. Я была слишком утомлена и раздавлена всем произошедшим.

Папа принялся поглаживать мои волосы и напевать старенькую колыбельную про обезьянку, которая умела летать. Видимо, хотел, чтобы я ещё поспала и отдохнула. Но папина песенка нисколько не успокоила меня. Она напомнила мне о моём тайном желании – научиться плавать, как рыбка, как неведомые жители подводного города. Желание моё так и не было высказано, а потому у меня всё ещё оставалась надежда на то, что оно не будет отвергнуто.



Смотрите больше топиков в разделе: Проба пера: рассказы, стихи, сказки и истории