Нита
Витражная сказка-2
начало: babiki.ru/blog/obitsu/93780.html
Привратник
Ночью Женьке спалось плохо. В комнате было жарко, простыня то и дело комкалась и мешала, и звенел над ухом одинокий комар. Но даже обрывки снов были цветными, как стеклышки калейдоскопа. Женьке снился город. Нет, вот так: Город. С большой буквы. Деревянный тротуар был только мостиком в него. А дальше начиналась сказка. На плитке тротуаров, на камнях мостовых лежали отсветы витражных окон. Неяркие, но разноцветные, как стайки прозрачных бабочек — подрагивающих, готовых улететь. Может быть, эти отсветы напоминали бабочек еще и потому, что рождал их живой огонь: пламя свечей и масляных ламп. Такие же лампы горели в пузатых фонарях, освещая кружево решеток, изогнутые спинки скамеек, кованые вывески магазинов и лавочек.
Город был даже не из прошлого. Он был из сказки. И во сне Женьку душили слезы — такие же горячие, как скомканная простыня. Обида, которая ощущается острей, когда мы спим, стискивала горло: она не сможет вернуться в Город. Она нарушила какой-то закон этой сказки, навсегда закрыв себе дорогу в нее. Никто ей такого не говорил, но во сне она почему-то знала, что все вот так.
В Женькиных снах мелькнула стена дома, и растущие вплотную к ней одуванчики: желтые, пушистые солнышки на фоне темно-красного обкрошившегося кирпича. Почему-то очень знакомые. Это было что-то важное, какой-то намек. Но она не успела понять, что говорит ей сон. Потому что проснулась. Села рывком. А потом и встала, с удовольствием ступая босыми ступнями по прохладным доскам пола. Распахнула, наконец, окно (тетя Оля строго-настрого запрещала это делать, но она же спала?).
В комнату ворвался ветер, в единый миг наполняя ее прохладой и запахом душистого табачка. Его заросли, которые сложно было назвать «клумбой», были как раз под Женькиным окном. Они ведь с тетей Олей жили на первом этаже. И сейчас Женька подумала, что это удобно. Можно просто сесть на подоконник, перекинуть ноги на ту сторону, мягко спрыгнуть… прикрыть окно, словно его никто и не открывал. И дойти до Привратника. Ведь солнышки-одуванчики росли как раз на его шляпе. Случайно ли они попали в Женькин сон? Или странное существо, кочующее с забора на забор и со стены на стену, позвало ее? Позвало… или дало какую-то подсказку?
Женька стиснула пальцами край подоконника, и низко нагнула голову, вспоминая. Она даже зажмурила глаза, чтобы ничего не мешало ей думать и представлять. Черная краска — балахон и шляпа. Белая краска — птичья маска. Серая краска — смесь этих двух — те самые тени, что делали фигуру объемной и почти живой. Только эти две краски и были у того, кто рисовал Привратника.
А вот тот, кто дорисовал одуванчики, пришел в набором яркого акрила. Женька была в том уверена. И если вся фигура привратника казалась туманной, стертой, почти прозрачной, но живой — такой, какими мы видим фигуры людей в сумерках или тумане, то цветы были яркими, но при этом, несомненно, нарисованными.
Рисовавших было двое. И один из них серьезно учился в художке, а то и вовсе был взрослым, мастером своего дела. А второй… второй был ребенком. Умеющим рисовать «как все» или чуть лучше.
Женька качнулась вперед, выглянула из окна. Прищурилась. Вглядываясь в ночные тени. Если Привратник и правда легко может появиться на любой стене, на любом заборе – он придет к ней сам. Им необходимо поговорить, она ощущала это. И боялась этого разговора не меньше, чем разговора о своих косичках с Даном.
А вот и знакомая фигура. Напряженные Женькины руки стиснули подоконник так, словно Привратник мог силой вытянуть ее из тепла и безопасности дома. И все же она нашла в себе силы заговорить. Вернее, прошептать:
— Тебя уже дорисовывали… и ты не ушел. Значит, я не сделала ничего плохого?
На фоне детской горки, сделанной в виде маленького сказочного теремка, шевельнулась темная фигура. Женька испугалась, что это просто какой-то случайный прохожий, а то и пьяница. А она с ним заговорила, да еще несет полную околесицу… уши девочки моментально стали горячими. Но почти сразу она поняла, что не ошиблась. Белела в свете неяркого фонаря птичья клювастая маска. Взгляд ее черных глазниц казался печальным.
— Меня дорисовывали. — мягко и тихо согласился Привратник. Женька едва могла различать его голос. — Но именно затем, чтобы я не смог уйти из этого города. А ты… ты почти освободила меня вчера.
— Не смог уйти? Освободила? — Женька сама себе казалась эхом, способным лишь повторять чужие фразы, превращая их в вопросы.
— Ну да. — Привратник усмехнулся, и, хотя застывшее выражение птичьей маски не изменилось, Женька четко уловила эту его усмешку в нотках голоса. — И ты знаешь, как закончить начатое, верно?
— Верно… — и опять ответ прозвучал, как эхо. Она и правда знала. Акрил. Те три баночки, в которых таился метал — бронза, медь и серебро. Обвести нарисованные мелом ключи черной краской, затем покрыть каждый своим «металлическим» цветом… дать просохнуть. И снова покрыть черным, быстро, пока не засох, провести по ключам щеткой, счищая только что нанесенную краску, немного — в тени, побольше — там, где ключи должны блестеть. И выйдут они старыми и почерневшими от времени… потертыми от долго ношения. Настоящими. Ну, почти настоящими. И сможет Привратник запереть ими ту саму дверку, что даем возможность местным мальчишкам бывать в Городе. Бывать в сказке. Только вот…
— Они тебе этого не простят… — угадал Привратник ее мысли.
— Не простят… — согласилась Женька, так и не смогшая выйти из роли эха. Очень сложно говорить с тем, кого не может быть. На самом деле сложно.
Темная фигура поежилась — зябко повела плечами. Послышался совершенно человеческий вздох:
— Мне холодно от того, что ты не веришь в меня. Я так могу простудиться, чихать начну. – В голосе дрогнула горькая насмешка. – Знаешь, давай поговорим завтра. Приезжай туда, в Город. Хорошо? Мне кажется, там ты быстрее поверишь, что все взаправду.
— А… как я найду дорогу?
— По отсветам витражей. Свет Города проникает и сюда, к вам. Просто не все умеют это видеть.
Женька хотела сказать, что ничего не поняла, что тоже не умеет это видеть! Но скрипнув, распахнулась дверь в комнату, и хрипловатый со сна голос тети Оли изысканно поинтересовался:
— Евгения, какого черта ты распахнула окно, да еще и торчишь в нем, как красна девица? Напустишь комаров и простудишься, и что я твоей маме скажу?
Женька еще не решила, покаянный или обидный ответ ей стоит придумать, а окно уже с треском было закрыто, и любимая тетя, как девчонка, присела на подоконник. Притянула племянницу к себе:
— Скучаешь, пичуга?
И только очутившись в теплых руках, Женька поняла, что и правда замерзла. И очень хочет спать. Она послушно ткнулась носом в тетино плечо. Шепнула:
— Нет… не скучаю. Тут интересно.
«А маме с ее дядей Игорем я все равно не нужна, у них скоро будет новая девочка… или мальчик» — эта мысль осталась не сказанной. Женька даже не захотела ее думать, прогнала прочь.
— Чего ж интересного-то? Городишко маленький… старый. Развлечений никаких. Только вот на велике и здорово гонять.
Тетя перебирала рыжие пряди Женькиных волос, и та размякла от этой немудреной ласки:
— Оля… как ты думаешь… вот если человек нашел сказку, он может ее держать?
— Как это — держать сказку?
— Ну… удерживать. Чтобы она жила в этом мире. Мир, понимаешь, не сказочный, и сказка, конечно, норовит сбежать. Можно ее привязать? Или это не хорошо?
Женьку удивило то, что тетя Оля задумалась всерьез, не отшутилась. Сильные руки подняли Женьку и перенесли в кровать, которая теперь казалась уютной (не смотря даже на сбитую простыню). И только тогда тетя Оля ответила:
— А сказка — она как птица, упустишь — и не поймаешь. Но в клетке ведь ей томиться тоже ведь не годиться… сложно с ней, понимаешь? — Помолчала немного, провела еще раз рукой по Женькиным волосам: — Была такая песня… про счастье. Но со сказкой, по-моему, так же. И еще, подумай: обиженная сказка может стать злой, а то и страшной. А точно ли это нужно тому, кто ее привязал?
Все утро Женька промаялась. Ей было страшно идти в гараж, к ребятам. Ленчик наверняка уже рассказал им о нарисованных ключах. И осуждающие взгляды представлялись ей слишком ярко: «Эх ты, Жека… Ты прям как девчонка. Ни в чем положиться нельзя...» «Ребята, смотрите! Так это ж и есть девчонка!» «Рыжая врушка, а ну мотай отсюда! И что б больше тебя в нашем дворе не было, а не то...»
Женька помотала головой, останавливая разыгравшееся воображение. Нет, конечно, все будет не так. Никто не станет дразниться или ругаться. Да и не прогонят ее ребята прям вот сразу, даже если узнают, что девочка. Даже если обидятся. Ей, вон, еще эмблемы команды на майках малевать для велопарада — кто ж это делать будет? Но все равно. Как раньше – уже не будет. Это она понимала.
Вспомнив об эмблемах, Женька хлопнула себя по лбу, и торопливо начала собираться. Покидала в рюкзачок акрил, кисточки… а потом почему-то вошла в комнату тети Оли. Та была профессиональной художницей (как и мама), и, конечно же, Женькины жалкие запасы привезенных с собой красок ни в какое сравнение не шли с тетушкиными богатствами.
— Оль… дай пару тюбиков красок… а?
— Там возьми… — короткий взмах ладонью, и тетушка даже не повернулась от экрана компа, что-то быстро (аж клавиатура протестующе трещала), набирая. Женька не стала всматриваться в строчки текста, а послушно забрала коробочку, на которую указала ладонь. Смотреть, что там, было некогда — под окнами уже надрывались мальки:
— Жека, выходи! Жек! Ну, Жееекаааа!
Женька сунула коробку в рюкзак, надвинула на глаза козырек кепки. Старые кроссовки на скорости пересчитали ступеньки, и эхо шагов еще долго металось по растревоженному подъезду. А Женькины ладони уже ударили по двери подъезда, и она, не замедляя хода, выскочила в звенящий от зноя летний день. Первый такой за весь июнь. Мдааа… кепка теперь была как-то не к месту.
Но Женька не успела огорчиться этому обстоятельству — ее уже ухватили за обе ладошки, и потащили к гаражу:
— Ну, где ты болтаешься-то полдня? Дан рвет и мечет…
«Ну, точно… узнал» — у Женьки упало сердце. Это так говориться «упало сердце». Но оно и правда затрепыхалось где-то в желудке, сильно ниже положенного местоположения.
Но Данила, оказывается, был расстроен не этим. Он качался в гамаке, удрученно рассматривая кипу футболок.
— Вот… посмотри…
И он махнул рукой в сторону этих самых футболок, сильно напомнив Женьке тетю Олю:
— Желтые…
— Ну и что? — не поняла она.
— А я просил тетку привезти мне черные… или красные… Или хоть белые! Горыню на желтых рисовать — смех один.
В словах Дана был резон. Сказочный змей должен был быть бронзово-черным, и на темной ткани смотрелся хорошо. А на светлой — никак, от слова «совсем». С желтой же он просто бы сливался.
Женька думала над этим, машинально развязывая рюкзак. Нужно было посмотреть, какие краски лежат в коробке тети Оли. И придумать новую эмблему. У самой-то Женьки был только акрил «металлик», да еще три баночки основного набора — синий, зеленый и желтый. И никаких новых идей с этими цветами в голове…
Так что на тетушкину коробочку Женька надеялась очень. Но открыв ее, остолбинела: всего две краски, зато в огромных трубах. хватит на большой рисунок на каждой футболке. А идея была такой очевидной, что Женька прикусила губу, и начала рисовать сразу, без эскиза. За ее спиной сопели и перешептывались, а потом раздался дружный вздох: с футболки смотрел на ребят Привратник. Не хватало только одуванчиков, но на них-то акрил был.
— Как же мы команду назовем? — преорвал ошарашенное молчаниеДан. То, что футболка смотрелась здорово — тут и спорить было глупо. Но… Никто не ожидал именно такой вот эмблемы.
— «Недобрые сказочнки» — Женька дорисовывала шляпу Привратника, и на ее полях вырастал маленький сказочный город и желтые цветы. И была уверена — идею примут. Потому что… ну, а кто они еще? Каждый из стоявших вокруг бывал в сказочном Городе. И каждый, она знала это, клялся: никогда и ничего не дорисовывать Привранику в его протянутую руку. Не отпускать Сказку, отсвет витражей которой делал чуточку более интересным и их, реальный мир. Чуточку более красивым, что ли? Вот Горыня… никогда бы не родилась идея такого велика у современных, выросших на компьютерных играх да на фильмах о супер-героях мальчишках. Нет, дракончик-велосипед пришел к ним оттуда. Из Сказки. Как и многое другое, что нет-нет да проскальзывало в играх да разговорах. В общем, в названии команды она была уверена. И, как оказалось, зря.
Услышав ее слова, кто-то тихонько присвистнул. И наступила тишина. Мальчишки опускали глаза – один за другим. Только Дан вскинул голову. И смотрел прищурено, недобро:
— Кто ж тебе проболтался, Жека? – спросил он тихо.
И девочка поняла, что Ленчик промолчал. Не рассказал никому об их ночной поездке. Дан все не отводил взгляда, а у нее не было ответа. Не выдавать же малька? Ой, и не сладко ему придется в этом случае: он же явно какой-то негласный закон нарушил, выболтав ей все.
Наверное, Женька бы смутилась в такой ситуации. Беспомощно начала бы оправдываться, путаясь в словах. Женька. Но не Жека. Тот лишь независимо повел плечом. И обронил, словно великую милость делал уже тем, что вообще согласился отвечать на такой вопрос (а мог бы и молча в глаз дать):
— А никто. Сам нашел. По отсветам витражей.
Дан мигнул. И обмяк. Кажется, фразу про нелепые эти отсветы тут знали все. И, кажется, именно в них все же был секрет пути в Город. Что ж… вечером она это проверит. Женька устала играть в гляделки, и присела на одно колено, чтобы завязать шнурок на кроссовке. А дан примирительно сказал:
— Ну и молодец, что нашел. Только название это не подойдет. Чего это недобрые-то? Мы ж вроде без зла к тамошним местам. Никто не хулиганит. Правда?
Он обернулся к «Драконятам», и те в разнобой закивали и забубнили, потверждая: да-да, правда. Никто.
— А Привратник? – Женька подняла голову. Посмотрела на каждого, по очереди. Ей очень хотелось сказать, попросить даже, по-детски шмыгнув носом: «Давайте отпустим его, а? Ну нельзя же так! Чудеса не держат в клетке…» Но Жека уже взял контроль в свои руки, и эти слова так и не слетели с ее губ.
— Ну, что Привратник… — говорит Дану явно не хотелось. Он поднялся. Шагнул к низкому оконцу. – Мы клятву дали, Жень. Поверь, не без повода. Рассказать не могу, но раз ты сам дорогу нашел, может сам и узнаешь причину. Тогда и поговорим. А пока… пока давай другое название думать. Это – не годиться.
Сказал, как точку поставил. И Жека не стал спорить. Дан по справедливости все объяснил. Что ж делать, если он не мог сказать большего? Верность слову дорого стоит.
— Городские сказочники?
Женька успела предложить это, несмотря на то, что Жека тут же на нее цыкнул. Но, как ни странно, все согласились. Без восторга («Драконята» были бы лучше, конечно), но с явным облегчением.
Отсветы витражей
Найти «отсветы» витражей оказалось не сложно. Правда, в нашем мире они потеряли свою сказочную прозрачность. Казалось, что кто-то просто развлекался, оставляя на тротуарах и мостовых разноцветные пятна, заштрихованные мелом. Едва заметные в темноте. Но тот, кто уже успел побывать в Городе, конечно, не спутал бы их ни с чем.
Женька ехала от одного к другому, пока не оказалась у знакомого уже дощатого тротуара – мостика в сказку. Тут она и оставила свой велик, зашагав пешком.
И шла так, пока не шевельнулась у здания темная клювастая тень. Привратник бросил ей короткое: «Идем». И дальше они пошли вместе.
А идти было далеко. Женька едва поспевала за рослой фигурой в черном по камням мостовой. Сперва она крутила головой, рассматривая странные дома, витражи окон, узорчатые заборы. А потом вдруг ощутила, что не может больше молчать:
— Вы похожи на… На одну картинку в учебнике.
Она не посмела сказать: «На Чумного доктора». Побоялась обидеть его. Смягчила свои слова буквально в последнюю секунду. Но Привратник ее понял. И, не оборачиваясь, кивнул:
—Что ж… это так и есть. Те доктора стояли на самой грани: болезни и здоровья, жизни и смерти. И я… на грани. Вашего мира, и этого. И так же, как они, должен лечить… этот мир.
— От… нас? — Женька вдруг стала очень понятливой. Словно всеми нервами подключилась к этому странному существу. К пленнику чужого мира и мальчишечьей прихоти.
— От вас.
— А разве мы чума?
— А разве нет?
Тогда Женька решила обидеться, и промолчала. Но обижаться тут, в сказочном городе, получалось плохо. Молчалось тоже плохо, но она старалась. Велик остался валятся там, в витражных бликах. Кто его тут возьмет? Вон они уже сколько идут — а улицы пусты. Только окна светятся, и то не все. Редкие теплые огоньки. Она как-то сразу этого и не заметила. Город был еще жив, но словно и вправду болен. Словно он… умирал. Ощущение пришло сразу — вместе с запахом увядающей травы. Горьким, но все еще таящим в себе солнечные и летные нотки.
— Это… Из-за нас так? — не выдержав, она нарушила молчание.
Привратник обернулся к ней, кивнул клювастой маской:
— Я же уже сказал: этот мир нужно спасать. Тот, кто «пришил» его к вашему миру, хотел Сказки. И Сказка откликнулась ему, пришла на зов. Но любая Сказка умирает, столкнувшись с реальностью. Особенно с вашей. К нашему несчастью, только люди могут придумывать сказки, и оживлять в них – просто поверив. Поэтому все мы, сколько нас ни есть, связаны с вами крепче, чем хотели бы того. Но мало кто из вас понимает: придумав сказку, ее нужно отпустить. И только тогда она оживет.
Некоторое время они шли молча. Только шелестели шаги по камням мостовой. Женька успела подумать, что не раз читала о том, как мальчишки и девчонки открывали дверь в сказку. И ни разу – о том, что эту дверь надо еще и закрыть потом. А еще она заметила, что Город очень похож на их собственный городишко. Узкими улочками, старинного вида фонарями, бегущими то вверх, то вниз, лестницами. Ее мысли прервало негромкое:
— Мы пришли, Женя. Входи.
Голос Привратника тоже был, как запах увядающей травы — ровный, доброжелательный и горький. Он не сердился на нее, на Женьку. Он просто очень устал.
И она не стала спорить, шагнула в низкую полукруглую дверку. В холод полуподвального помещения. Страх скребучими коготками прошелся по позвоночнику: а что, если он ее тут и оставит? Запрет? И она станет такой же узницей, как и он? Заложницей? Женька качнулась назад, в тепло летней ночи. Перепугано бухало сердце. Но холодная твердая ладонь остановила ее движение, впихивая в помещение. Привратник вошел следом. И Женька услышала, как грохнула, захлопываясь, тяжелая дверь. Навалилась абсолютная, непроглядная темень. И полнейшая тишина.
Несколько секунд Женька стояла, боясь шевельнуться, и боролась со своим страхом. Не страхом… Натуральным ужасом.
— Что это? — наконец пискнула она, неприятно удивляясь своему голосу. — Где мы?
И почти сразу страх закончился. Затрещал зажигаемый факел. А потом еще один. Женька скованно огляделась, боясь поворачиваться назад, чтобы не увидеть клювастую белую маску, похожую на голый череп. Она уже понимала, что это не темница. Страх, продержавший ее в пелену несколько секунд, оказался глупым.
Это был магазин. Магазинчик даже — совсем крошечный. И очень странный. Заброшенный какой-то. За прилавком из толстых старых досок не было продавца. А на полках стояли, сидели, и валялись, задрав лапы или руки с обгрызенными пальцами, старые игрушки. Она иногда видела такие у развалин домов или помоек… Верней — видела таких. Потому что тут они казались живыми. Только спящими. Замершими в ожидании теплых рук, которые их разбудят.
— Где мы? — повторила Женька опять, и голос уже не сорвался на писк. — Что это за магазин?
— Магазинчик забытых игрушек… — Привратник сел на прилавок, словно мальчишка. Осмотрелся тоже.
— Это игрушки из вашего мира. Они стремятся сюда, потому что хотят жить. Их притаскивают ваши мальчишки, не зная зачем — забывая на улицах. Их приносят и те из наших, кто ходит к вам… Не вздрагивай, есть и такие. Но ты не сможешь узнать их на улицах — никаких странных костюмов или чего-то еще. Разве что… у них особый свет в глазах.
— Особый свет? — машинально повторила Женька, представляющая сейчас бесконечную череду лиц.
— Ну да… Добрый свет сказки. Таких людей раньше рисовали на старых открытках, если попадутся тебе такие – глянь. Тогда поймешь меня.
Они помолчали, а у Женьки вдруг что-то щелкнуло в голове. Родилась какая-то догадка. Но она не успела понять, какая. Потому что привратник продолжил:
— Наши жители не могут бросить этих несчастных, приносят сюда. И сказка начинает умирать — потому что некому их оживить. Они же не из этого мира, а из вашего. Им нужно тепло ваших рук.
— А я… Могу? — Женька медленно шла вдоль полок, вдыхая запах плесени и грязных тряпок. Ей было не по себе. Но она испытывала уже не страх за себя, а острую жалость к зверятам и куклам, оказавшимся на полках.
— Что можешь? — голос Привратника звучал с ненатуральным удивлением и даже подначкой. Или ей это показалось?
— Ну… оживить? — это вышло совсем уж шепотом. Сейчас он скажет «нет» и будет прав: сколько раз она проходила мимо выброшенных игрушек, почти не замечая их. А тут вдруг разжалобилась. Надо было раньше думать — так ей казалось. Но она же не знала! Она только вот тут, сейчас, совсем недавно ощутила: какой это ужас, когда ты один в темноте, и совсем не знаешь, что с тобой будет дальше. А они ведь в этой темноте лежали не по одному дню, наверное. Ожидая. Что вспыхнет факел. И что хоть кого-то из них коснуться теплые руки.
— Можешь.
Это слово заставило вздрогнуть, обернуться обрадованно. И тут же Женька обняла себя руками, поежилась. Опустила глаза. Чумной Доктор по-прежнему внушал ей страх. Несмотря даже на одуванчики, растущие на его шляпе.
— Можешь, но придется выбрать одну игрушку. — Уточнил он, когда молчание затянулось.
— И… она оживет?
— Не сразу. Тебе придется забрать ее домой, отмыть, починить. Полюбить.
Привратник пожал плечами, словно объясняя очевидные вещи.
— И вернуть сюда?
— Да. Это оживит маленький кусочек сказки. Моет быть, один дом в Городе. Или — одно окно.
Женька обернулась было опять к полкам, но Привратник вдруг хлопнул себя по гладкому белому лбу маски:
— Я совсем забыл! Конечно, надо будет заплатить.
Девочка растерялась. Сунула руку в карман, и показала на ладошке пригорошню монеток и одну мятую бумажку в 100 рублей:
— А… У меня больше нет…
— Да не деньгами.
Привратник спрыгнул с прилавка, и сжал ей пальцы. Заставил сунуть руку в карман. Женька опять удивилась: какая холодная у него ладонь.
— Чем же тогда? — она поспешила отойти от него, отвернуться к полкам.
— Не знаю. Сама придумай. Чем-то живым.
— Ээээ… Котенком или кузнечиком, что ли? — Женька была сбита с толку совершенно и абсолютно. И тут она впервые услышала, как Привратник смеется. Это был тихий, мягкий смех, чуть приглушенный, как и голос раньше.
Стоп. А чем приглушенный? Женька почувствовала себя охотником за тайнами, которому вот-вот поддасться очередная загадка. Чем-чем, маской, конечно! Значит, там, за ней, обычное лицо? Человеческое?
— Снимите маску… — шепотом попросила она.\
И теперь уже отошел сам Привратник. В самый темный угол подвальчика.
— Не могу. На ней одуванчики.
— Ну, одуванчики, ну и что… — забормотала Женька. – Они на шляпе же растут, а не на маске… Да и потом — обычные цветы…
Ей было неловко, потому что она вновь вспомнила, что он — пленник. И ее, между прочим, в том числе. Пусть она того и не хотела, но так вышло. А еще что она знает, как его освободить. Только не хочет. Ну как можно найти этот мир, этот Город, и сразу их потерять? Немыслимо!
— Тут не растут одуванчики — пояснил Привратник. — Это цветок вашего мира. Нарисовавший из заколдовал меня. Ведь моя шляпа — и есть этот город. А теперь… Она не правильная. И я вынужден быть межу миром-где-есть-одуванчики и своим миром. И не могу закрыть его.
— Тогда мои ключи бы вам не помогли? — Женька спросила это с робкой надеждой. Все-таки ей хотелось знать, что Клювастый мучается не из-за ее нерешительности.
— Мне — нет. А Городу — да. Я бы закрыл дверь к нему… Оставшись в вашем мире. Вообще я тебя сюда потому и привел.
Привратник вздохнул, и опять уселся на прилавок. Было видно, что оставаться вне своего мира ему очень не хочется:
— Живая плата — это рисунок, стихи… Что-то такое. Можешь нарисовать те ключи, например.
Это было простое решение. Выход, к которому подталкивало все. К которому привела сама сказка, казалось бы. Но Женька медлила, не поднимая опущенной головы:
— А куда тогда вернется ожившая игрушка? И… Что будет с вами в только нашем мире?
Привратник вздохнул снова. Протяжно и печально. Потер клюв. Как люди потирают переносицу в задумчивости:
— Я тебя обманул.
— Игрушка бы не ожила?
— Да нет. Игрушка бы ожила. Верней, она бы казалась тебе живой. Все понимающей, меняющей выражение лица или морды… не знаю, кого ты там выберешь. Но так было бы лишь для тебя, и тех, кто ее тоже полюбит. По-настоящему живой она бы, конечно, не стала. Только вот взаправду если игрушке этого и не надо. Ей нужно, что бы ее любили, играли в нее. Фоткали. Спасть с собой клали. Не знаю, что там еще. А сюда, к нам, хотят только те игрушки, которых выкинули. Твоя бы не хотела. Хотя бывают и исключения, конечно…
Женька не дослушала, спросила вновь:
— А вы? Что будет с вами?
— Меня не будет.
— Совсем?
¬— Совсем.
Женька подумала несколько секунд. И мотнула головой:
— Я так не хочу.
— Игрушку не хочешь, потому что не станет живой? — осторожно уточнил Привратник.
— Да нет же… — замотала головой Женька. — Не хочу, что бы тебя… Вас… Ну, что бы не было. Как вас зовут-то?
Привратник встал… Поправил на полке какого-то зайца. Не оборачиваясь, сказал:
— Игорь Петрович.
Женька растерянно мигнула:
— Прямо как моего… отчима. — Последнее слово далось ей с трудом. И Привратник вздрогнул. Развернулся к ней. Хотел что-то сказать. Но она не заметила этого, продолжила: — А игрушку я себе уже выбрала. Мяуса.
— Кого?
Он не понял, иЖенька с непонятной досадой повторила:
— Мяуса… Вот его.
Она потянула за лапу большущего затрепанного бежевого кота с зелеными газами. Чем оплатить игрушку она уже знала. Потому что внутри, как пузырьки от газировки, щекотали ее строчки. Просились на волю. И тихо, сбивчиво, Женька прочитала их, отчетливо понимая, что лучшей платы и придумать нельзя:
Магазинчик забытых игрушек,
Магазинчик пропавших вещей.
«Может быть, я кому-то нужен?
Я ведь был же когда-то… чей?
Чей, ну чей же? Уже вспомнить!
Лишь ладоней мне снится тепло.
Ты желание можешь исполнить?
Может быть, мне опять повезло?
Я хочу быть домашним снова!
Загляни мне в глаза, ну пойми!
Позови, я ведь жду только слова.
Ну, возьми же меня, ну возьми!»
Вот что тут говорят тебе взгляды
Зайца, куклы, медведя, слона.
Пыль на полках. Помяты наряды.
Ждут игрушки. Твоя – лишь одна.
Продолжение: babiki.ru/blog/obitsu/93782.html
В ролях:
Женька — Женька (Obitsu 21 см, молд Харуха)
Смотрите больше топиков в разделе: Куклы и тела Obitsu (Обитсу): 1/6, 1/3, гибриды
Привратник
Ночью Женьке спалось плохо. В комнате было жарко, простыня то и дело комкалась и мешала, и звенел над ухом одинокий комар. Но даже обрывки снов были цветными, как стеклышки калейдоскопа. Женьке снился город. Нет, вот так: Город. С большой буквы. Деревянный тротуар был только мостиком в него. А дальше начиналась сказка. На плитке тротуаров, на камнях мостовых лежали отсветы витражных окон. Неяркие, но разноцветные, как стайки прозрачных бабочек — подрагивающих, готовых улететь. Может быть, эти отсветы напоминали бабочек еще и потому, что рождал их живой огонь: пламя свечей и масляных ламп. Такие же лампы горели в пузатых фонарях, освещая кружево решеток, изогнутые спинки скамеек, кованые вывески магазинов и лавочек.
Город был даже не из прошлого. Он был из сказки. И во сне Женьку душили слезы — такие же горячие, как скомканная простыня. Обида, которая ощущается острей, когда мы спим, стискивала горло: она не сможет вернуться в Город. Она нарушила какой-то закон этой сказки, навсегда закрыв себе дорогу в нее. Никто ей такого не говорил, но во сне она почему-то знала, что все вот так.
В Женькиных снах мелькнула стена дома, и растущие вплотную к ней одуванчики: желтые, пушистые солнышки на фоне темно-красного обкрошившегося кирпича. Почему-то очень знакомые. Это было что-то важное, какой-то намек. Но она не успела понять, что говорит ей сон. Потому что проснулась. Села рывком. А потом и встала, с удовольствием ступая босыми ступнями по прохладным доскам пола. Распахнула, наконец, окно (тетя Оля строго-настрого запрещала это делать, но она же спала?).
В комнату ворвался ветер, в единый миг наполняя ее прохладой и запахом душистого табачка. Его заросли, которые сложно было назвать «клумбой», были как раз под Женькиным окном. Они ведь с тетей Олей жили на первом этаже. И сейчас Женька подумала, что это удобно. Можно просто сесть на подоконник, перекинуть ноги на ту сторону, мягко спрыгнуть… прикрыть окно, словно его никто и не открывал. И дойти до Привратника. Ведь солнышки-одуванчики росли как раз на его шляпе. Случайно ли они попали в Женькин сон? Или странное существо, кочующее с забора на забор и со стены на стену, позвало ее? Позвало… или дало какую-то подсказку?
Женька стиснула пальцами край подоконника, и низко нагнула голову, вспоминая. Она даже зажмурила глаза, чтобы ничего не мешало ей думать и представлять. Черная краска — балахон и шляпа. Белая краска — птичья маска. Серая краска — смесь этих двух — те самые тени, что делали фигуру объемной и почти живой. Только эти две краски и были у того, кто рисовал Привратника.
А вот тот, кто дорисовал одуванчики, пришел в набором яркого акрила. Женька была в том уверена. И если вся фигура привратника казалась туманной, стертой, почти прозрачной, но живой — такой, какими мы видим фигуры людей в сумерках или тумане, то цветы были яркими, но при этом, несомненно, нарисованными.
Рисовавших было двое. И один из них серьезно учился в художке, а то и вовсе был взрослым, мастером своего дела. А второй… второй был ребенком. Умеющим рисовать «как все» или чуть лучше.
Женька качнулась вперед, выглянула из окна. Прищурилась. Вглядываясь в ночные тени. Если Привратник и правда легко может появиться на любой стене, на любом заборе – он придет к ней сам. Им необходимо поговорить, она ощущала это. И боялась этого разговора не меньше, чем разговора о своих косичках с Даном.
А вот и знакомая фигура. Напряженные Женькины руки стиснули подоконник так, словно Привратник мог силой вытянуть ее из тепла и безопасности дома. И все же она нашла в себе силы заговорить. Вернее, прошептать:
— Тебя уже дорисовывали… и ты не ушел. Значит, я не сделала ничего плохого?
На фоне детской горки, сделанной в виде маленького сказочного теремка, шевельнулась темная фигура. Женька испугалась, что это просто какой-то случайный прохожий, а то и пьяница. А она с ним заговорила, да еще несет полную околесицу… уши девочки моментально стали горячими. Но почти сразу она поняла, что не ошиблась. Белела в свете неяркого фонаря птичья клювастая маска. Взгляд ее черных глазниц казался печальным.
— Меня дорисовывали. — мягко и тихо согласился Привратник. Женька едва могла различать его голос. — Но именно затем, чтобы я не смог уйти из этого города. А ты… ты почти освободила меня вчера.
— Не смог уйти? Освободила? — Женька сама себе казалась эхом, способным лишь повторять чужие фразы, превращая их в вопросы.
— Ну да. — Привратник усмехнулся, и, хотя застывшее выражение птичьей маски не изменилось, Женька четко уловила эту его усмешку в нотках голоса. — И ты знаешь, как закончить начатое, верно?
— Верно… — и опять ответ прозвучал, как эхо. Она и правда знала. Акрил. Те три баночки, в которых таился метал — бронза, медь и серебро. Обвести нарисованные мелом ключи черной краской, затем покрыть каждый своим «металлическим» цветом… дать просохнуть. И снова покрыть черным, быстро, пока не засох, провести по ключам щеткой, счищая только что нанесенную краску, немного — в тени, побольше — там, где ключи должны блестеть. И выйдут они старыми и почерневшими от времени… потертыми от долго ношения. Настоящими. Ну, почти настоящими. И сможет Привратник запереть ими ту саму дверку, что даем возможность местным мальчишкам бывать в Городе. Бывать в сказке. Только вот…
— Они тебе этого не простят… — угадал Привратник ее мысли.
— Не простят… — согласилась Женька, так и не смогшая выйти из роли эха. Очень сложно говорить с тем, кого не может быть. На самом деле сложно.
Темная фигура поежилась — зябко повела плечами. Послышался совершенно человеческий вздох:
— Мне холодно от того, что ты не веришь в меня. Я так могу простудиться, чихать начну. – В голосе дрогнула горькая насмешка. – Знаешь, давай поговорим завтра. Приезжай туда, в Город. Хорошо? Мне кажется, там ты быстрее поверишь, что все взаправду.
— А… как я найду дорогу?
— По отсветам витражей. Свет Города проникает и сюда, к вам. Просто не все умеют это видеть.
Женька хотела сказать, что ничего не поняла, что тоже не умеет это видеть! Но скрипнув, распахнулась дверь в комнату, и хрипловатый со сна голос тети Оли изысканно поинтересовался:
— Евгения, какого черта ты распахнула окно, да еще и торчишь в нем, как красна девица? Напустишь комаров и простудишься, и что я твоей маме скажу?
Женька еще не решила, покаянный или обидный ответ ей стоит придумать, а окно уже с треском было закрыто, и любимая тетя, как девчонка, присела на подоконник. Притянула племянницу к себе:
— Скучаешь, пичуга?
И только очутившись в теплых руках, Женька поняла, что и правда замерзла. И очень хочет спать. Она послушно ткнулась носом в тетино плечо. Шепнула:
— Нет… не скучаю. Тут интересно.
«А маме с ее дядей Игорем я все равно не нужна, у них скоро будет новая девочка… или мальчик» — эта мысль осталась не сказанной. Женька даже не захотела ее думать, прогнала прочь.
— Чего ж интересного-то? Городишко маленький… старый. Развлечений никаких. Только вот на велике и здорово гонять.
Тетя перебирала рыжие пряди Женькиных волос, и та размякла от этой немудреной ласки:
— Оля… как ты думаешь… вот если человек нашел сказку, он может ее держать?
— Как это — держать сказку?
— Ну… удерживать. Чтобы она жила в этом мире. Мир, понимаешь, не сказочный, и сказка, конечно, норовит сбежать. Можно ее привязать? Или это не хорошо?
Женьку удивило то, что тетя Оля задумалась всерьез, не отшутилась. Сильные руки подняли Женьку и перенесли в кровать, которая теперь казалась уютной (не смотря даже на сбитую простыню). И только тогда тетя Оля ответила:
— А сказка — она как птица, упустишь — и не поймаешь. Но в клетке ведь ей томиться тоже ведь не годиться… сложно с ней, понимаешь? — Помолчала немного, провела еще раз рукой по Женькиным волосам: — Была такая песня… про счастье. Но со сказкой, по-моему, так же. И еще, подумай: обиженная сказка может стать злой, а то и страшной. А точно ли это нужно тому, кто ее привязал?
Все утро Женька промаялась. Ей было страшно идти в гараж, к ребятам. Ленчик наверняка уже рассказал им о нарисованных ключах. И осуждающие взгляды представлялись ей слишком ярко: «Эх ты, Жека… Ты прям как девчонка. Ни в чем положиться нельзя...» «Ребята, смотрите! Так это ж и есть девчонка!» «Рыжая врушка, а ну мотай отсюда! И что б больше тебя в нашем дворе не было, а не то...»
Женька помотала головой, останавливая разыгравшееся воображение. Нет, конечно, все будет не так. Никто не станет дразниться или ругаться. Да и не прогонят ее ребята прям вот сразу, даже если узнают, что девочка. Даже если обидятся. Ей, вон, еще эмблемы команды на майках малевать для велопарада — кто ж это делать будет? Но все равно. Как раньше – уже не будет. Это она понимала.
Вспомнив об эмблемах, Женька хлопнула себя по лбу, и торопливо начала собираться. Покидала в рюкзачок акрил, кисточки… а потом почему-то вошла в комнату тети Оли. Та была профессиональной художницей (как и мама), и, конечно же, Женькины жалкие запасы привезенных с собой красок ни в какое сравнение не шли с тетушкиными богатствами.
— Оль… дай пару тюбиков красок… а?
— Там возьми… — короткий взмах ладонью, и тетушка даже не повернулась от экрана компа, что-то быстро (аж клавиатура протестующе трещала), набирая. Женька не стала всматриваться в строчки текста, а послушно забрала коробочку, на которую указала ладонь. Смотреть, что там, было некогда — под окнами уже надрывались мальки:
— Жека, выходи! Жек! Ну, Жееекаааа!
Женька сунула коробку в рюкзак, надвинула на глаза козырек кепки. Старые кроссовки на скорости пересчитали ступеньки, и эхо шагов еще долго металось по растревоженному подъезду. А Женькины ладони уже ударили по двери подъезда, и она, не замедляя хода, выскочила в звенящий от зноя летний день. Первый такой за весь июнь. Мдааа… кепка теперь была как-то не к месту.
Но Женька не успела огорчиться этому обстоятельству — ее уже ухватили за обе ладошки, и потащили к гаражу:
— Ну, где ты болтаешься-то полдня? Дан рвет и мечет…
«Ну, точно… узнал» — у Женьки упало сердце. Это так говориться «упало сердце». Но оно и правда затрепыхалось где-то в желудке, сильно ниже положенного местоположения.
Но Данила, оказывается, был расстроен не этим. Он качался в гамаке, удрученно рассматривая кипу футболок.
— Вот… посмотри…
И он махнул рукой в сторону этих самых футболок, сильно напомнив Женьке тетю Олю:
— Желтые…
— Ну и что? — не поняла она.
— А я просил тетку привезти мне черные… или красные… Или хоть белые! Горыню на желтых рисовать — смех один.
В словах Дана был резон. Сказочный змей должен был быть бронзово-черным, и на темной ткани смотрелся хорошо. А на светлой — никак, от слова «совсем». С желтой же он просто бы сливался.
Женька думала над этим, машинально развязывая рюкзак. Нужно было посмотреть, какие краски лежат в коробке тети Оли. И придумать новую эмблему. У самой-то Женьки был только акрил «металлик», да еще три баночки основного набора — синий, зеленый и желтый. И никаких новых идей с этими цветами в голове…
Так что на тетушкину коробочку Женька надеялась очень. Но открыв ее, остолбинела: всего две краски, зато в огромных трубах. хватит на большой рисунок на каждой футболке. А идея была такой очевидной, что Женька прикусила губу, и начала рисовать сразу, без эскиза. За ее спиной сопели и перешептывались, а потом раздался дружный вздох: с футболки смотрел на ребят Привратник. Не хватало только одуванчиков, но на них-то акрил был.
— Как же мы команду назовем? — преорвал ошарашенное молчаниеДан. То, что футболка смотрелась здорово — тут и спорить было глупо. Но… Никто не ожидал именно такой вот эмблемы.
— «Недобрые сказочнки» — Женька дорисовывала шляпу Привратника, и на ее полях вырастал маленький сказочный город и желтые цветы. И была уверена — идею примут. Потому что… ну, а кто они еще? Каждый из стоявших вокруг бывал в сказочном Городе. И каждый, она знала это, клялся: никогда и ничего не дорисовывать Привранику в его протянутую руку. Не отпускать Сказку, отсвет витражей которой делал чуточку более интересным и их, реальный мир. Чуточку более красивым, что ли? Вот Горыня… никогда бы не родилась идея такого велика у современных, выросших на компьютерных играх да на фильмах о супер-героях мальчишках. Нет, дракончик-велосипед пришел к ним оттуда. Из Сказки. Как и многое другое, что нет-нет да проскальзывало в играх да разговорах. В общем, в названии команды она была уверена. И, как оказалось, зря.
Услышав ее слова, кто-то тихонько присвистнул. И наступила тишина. Мальчишки опускали глаза – один за другим. Только Дан вскинул голову. И смотрел прищурено, недобро:
— Кто ж тебе проболтался, Жека? – спросил он тихо.
И девочка поняла, что Ленчик промолчал. Не рассказал никому об их ночной поездке. Дан все не отводил взгляда, а у нее не было ответа. Не выдавать же малька? Ой, и не сладко ему придется в этом случае: он же явно какой-то негласный закон нарушил, выболтав ей все.
Наверное, Женька бы смутилась в такой ситуации. Беспомощно начала бы оправдываться, путаясь в словах. Женька. Но не Жека. Тот лишь независимо повел плечом. И обронил, словно великую милость делал уже тем, что вообще согласился отвечать на такой вопрос (а мог бы и молча в глаз дать):
— А никто. Сам нашел. По отсветам витражей.
Дан мигнул. И обмяк. Кажется, фразу про нелепые эти отсветы тут знали все. И, кажется, именно в них все же был секрет пути в Город. Что ж… вечером она это проверит. Женька устала играть в гляделки, и присела на одно колено, чтобы завязать шнурок на кроссовке. А дан примирительно сказал:
— Ну и молодец, что нашел. Только название это не подойдет. Чего это недобрые-то? Мы ж вроде без зла к тамошним местам. Никто не хулиганит. Правда?
Он обернулся к «Драконятам», и те в разнобой закивали и забубнили, потверждая: да-да, правда. Никто.
— А Привратник? – Женька подняла голову. Посмотрела на каждого, по очереди. Ей очень хотелось сказать, попросить даже, по-детски шмыгнув носом: «Давайте отпустим его, а? Ну нельзя же так! Чудеса не держат в клетке…» Но Жека уже взял контроль в свои руки, и эти слова так и не слетели с ее губ.
— Ну, что Привратник… — говорит Дану явно не хотелось. Он поднялся. Шагнул к низкому оконцу. – Мы клятву дали, Жень. Поверь, не без повода. Рассказать не могу, но раз ты сам дорогу нашел, может сам и узнаешь причину. Тогда и поговорим. А пока… пока давай другое название думать. Это – не годиться.
Сказал, как точку поставил. И Жека не стал спорить. Дан по справедливости все объяснил. Что ж делать, если он не мог сказать большего? Верность слову дорого стоит.
— Городские сказочники?
Женька успела предложить это, несмотря на то, что Жека тут же на нее цыкнул. Но, как ни странно, все согласились. Без восторга («Драконята» были бы лучше, конечно), но с явным облегчением.
Отсветы витражей
Найти «отсветы» витражей оказалось не сложно. Правда, в нашем мире они потеряли свою сказочную прозрачность. Казалось, что кто-то просто развлекался, оставляя на тротуарах и мостовых разноцветные пятна, заштрихованные мелом. Едва заметные в темноте. Но тот, кто уже успел побывать в Городе, конечно, не спутал бы их ни с чем.
Женька ехала от одного к другому, пока не оказалась у знакомого уже дощатого тротуара – мостика в сказку. Тут она и оставила свой велик, зашагав пешком.
И шла так, пока не шевельнулась у здания темная клювастая тень. Привратник бросил ей короткое: «Идем». И дальше они пошли вместе.
А идти было далеко. Женька едва поспевала за рослой фигурой в черном по камням мостовой. Сперва она крутила головой, рассматривая странные дома, витражи окон, узорчатые заборы. А потом вдруг ощутила, что не может больше молчать:
— Вы похожи на… На одну картинку в учебнике.
Она не посмела сказать: «На Чумного доктора». Побоялась обидеть его. Смягчила свои слова буквально в последнюю секунду. Но Привратник ее понял. И, не оборачиваясь, кивнул:
—Что ж… это так и есть. Те доктора стояли на самой грани: болезни и здоровья, жизни и смерти. И я… на грани. Вашего мира, и этого. И так же, как они, должен лечить… этот мир.
— От… нас? — Женька вдруг стала очень понятливой. Словно всеми нервами подключилась к этому странному существу. К пленнику чужого мира и мальчишечьей прихоти.
— От вас.
— А разве мы чума?
— А разве нет?
Тогда Женька решила обидеться, и промолчала. Но обижаться тут, в сказочном городе, получалось плохо. Молчалось тоже плохо, но она старалась. Велик остался валятся там, в витражных бликах. Кто его тут возьмет? Вон они уже сколько идут — а улицы пусты. Только окна светятся, и то не все. Редкие теплые огоньки. Она как-то сразу этого и не заметила. Город был еще жив, но словно и вправду болен. Словно он… умирал. Ощущение пришло сразу — вместе с запахом увядающей травы. Горьким, но все еще таящим в себе солнечные и летные нотки.
— Это… Из-за нас так? — не выдержав, она нарушила молчание.
Привратник обернулся к ней, кивнул клювастой маской:
— Я же уже сказал: этот мир нужно спасать. Тот, кто «пришил» его к вашему миру, хотел Сказки. И Сказка откликнулась ему, пришла на зов. Но любая Сказка умирает, столкнувшись с реальностью. Особенно с вашей. К нашему несчастью, только люди могут придумывать сказки, и оживлять в них – просто поверив. Поэтому все мы, сколько нас ни есть, связаны с вами крепче, чем хотели бы того. Но мало кто из вас понимает: придумав сказку, ее нужно отпустить. И только тогда она оживет.
Некоторое время они шли молча. Только шелестели шаги по камням мостовой. Женька успела подумать, что не раз читала о том, как мальчишки и девчонки открывали дверь в сказку. И ни разу – о том, что эту дверь надо еще и закрыть потом. А еще она заметила, что Город очень похож на их собственный городишко. Узкими улочками, старинного вида фонарями, бегущими то вверх, то вниз, лестницами. Ее мысли прервало негромкое:
— Мы пришли, Женя. Входи.
Голос Привратника тоже был, как запах увядающей травы — ровный, доброжелательный и горький. Он не сердился на нее, на Женьку. Он просто очень устал.
И она не стала спорить, шагнула в низкую полукруглую дверку. В холод полуподвального помещения. Страх скребучими коготками прошелся по позвоночнику: а что, если он ее тут и оставит? Запрет? И она станет такой же узницей, как и он? Заложницей? Женька качнулась назад, в тепло летней ночи. Перепугано бухало сердце. Но холодная твердая ладонь остановила ее движение, впихивая в помещение. Привратник вошел следом. И Женька услышала, как грохнула, захлопываясь, тяжелая дверь. Навалилась абсолютная, непроглядная темень. И полнейшая тишина.
Несколько секунд Женька стояла, боясь шевельнуться, и боролась со своим страхом. Не страхом… Натуральным ужасом.
— Что это? — наконец пискнула она, неприятно удивляясь своему голосу. — Где мы?
И почти сразу страх закончился. Затрещал зажигаемый факел. А потом еще один. Женька скованно огляделась, боясь поворачиваться назад, чтобы не увидеть клювастую белую маску, похожую на голый череп. Она уже понимала, что это не темница. Страх, продержавший ее в пелену несколько секунд, оказался глупым.
Это был магазин. Магазинчик даже — совсем крошечный. И очень странный. Заброшенный какой-то. За прилавком из толстых старых досок не было продавца. А на полках стояли, сидели, и валялись, задрав лапы или руки с обгрызенными пальцами, старые игрушки. Она иногда видела такие у развалин домов или помоек… Верней — видела таких. Потому что тут они казались живыми. Только спящими. Замершими в ожидании теплых рук, которые их разбудят.
— Где мы? — повторила Женька опять, и голос уже не сорвался на писк. — Что это за магазин?
— Магазинчик забытых игрушек… — Привратник сел на прилавок, словно мальчишка. Осмотрелся тоже.
— Это игрушки из вашего мира. Они стремятся сюда, потому что хотят жить. Их притаскивают ваши мальчишки, не зная зачем — забывая на улицах. Их приносят и те из наших, кто ходит к вам… Не вздрагивай, есть и такие. Но ты не сможешь узнать их на улицах — никаких странных костюмов или чего-то еще. Разве что… у них особый свет в глазах.
— Особый свет? — машинально повторила Женька, представляющая сейчас бесконечную череду лиц.
— Ну да… Добрый свет сказки. Таких людей раньше рисовали на старых открытках, если попадутся тебе такие – глянь. Тогда поймешь меня.
Они помолчали, а у Женьки вдруг что-то щелкнуло в голове. Родилась какая-то догадка. Но она не успела понять, какая. Потому что привратник продолжил:
— Наши жители не могут бросить этих несчастных, приносят сюда. И сказка начинает умирать — потому что некому их оживить. Они же не из этого мира, а из вашего. Им нужно тепло ваших рук.
— А я… Могу? — Женька медленно шла вдоль полок, вдыхая запах плесени и грязных тряпок. Ей было не по себе. Но она испытывала уже не страх за себя, а острую жалость к зверятам и куклам, оказавшимся на полках.
— Что можешь? — голос Привратника звучал с ненатуральным удивлением и даже подначкой. Или ей это показалось?
— Ну… оживить? — это вышло совсем уж шепотом. Сейчас он скажет «нет» и будет прав: сколько раз она проходила мимо выброшенных игрушек, почти не замечая их. А тут вдруг разжалобилась. Надо было раньше думать — так ей казалось. Но она же не знала! Она только вот тут, сейчас, совсем недавно ощутила: какой это ужас, когда ты один в темноте, и совсем не знаешь, что с тобой будет дальше. А они ведь в этой темноте лежали не по одному дню, наверное. Ожидая. Что вспыхнет факел. И что хоть кого-то из них коснуться теплые руки.
— Можешь.
Это слово заставило вздрогнуть, обернуться обрадованно. И тут же Женька обняла себя руками, поежилась. Опустила глаза. Чумной Доктор по-прежнему внушал ей страх. Несмотря даже на одуванчики, растущие на его шляпе.
— Можешь, но придется выбрать одну игрушку. — Уточнил он, когда молчание затянулось.
— И… она оживет?
— Не сразу. Тебе придется забрать ее домой, отмыть, починить. Полюбить.
Привратник пожал плечами, словно объясняя очевидные вещи.
— И вернуть сюда?
— Да. Это оживит маленький кусочек сказки. Моет быть, один дом в Городе. Или — одно окно.
Женька обернулась было опять к полкам, но Привратник вдруг хлопнул себя по гладкому белому лбу маски:
— Я совсем забыл! Конечно, надо будет заплатить.
Девочка растерялась. Сунула руку в карман, и показала на ладошке пригорошню монеток и одну мятую бумажку в 100 рублей:
— А… У меня больше нет…
— Да не деньгами.
Привратник спрыгнул с прилавка, и сжал ей пальцы. Заставил сунуть руку в карман. Женька опять удивилась: какая холодная у него ладонь.
— Чем же тогда? — она поспешила отойти от него, отвернуться к полкам.
— Не знаю. Сама придумай. Чем-то живым.
— Ээээ… Котенком или кузнечиком, что ли? — Женька была сбита с толку совершенно и абсолютно. И тут она впервые услышала, как Привратник смеется. Это был тихий, мягкий смех, чуть приглушенный, как и голос раньше.
Стоп. А чем приглушенный? Женька почувствовала себя охотником за тайнами, которому вот-вот поддасться очередная загадка. Чем-чем, маской, конечно! Значит, там, за ней, обычное лицо? Человеческое?
— Снимите маску… — шепотом попросила она.\
И теперь уже отошел сам Привратник. В самый темный угол подвальчика.
— Не могу. На ней одуванчики.
— Ну, одуванчики, ну и что… — забормотала Женька. – Они на шляпе же растут, а не на маске… Да и потом — обычные цветы…
Ей было неловко, потому что она вновь вспомнила, что он — пленник. И ее, между прочим, в том числе. Пусть она того и не хотела, но так вышло. А еще что она знает, как его освободить. Только не хочет. Ну как можно найти этот мир, этот Город, и сразу их потерять? Немыслимо!
— Тут не растут одуванчики — пояснил Привратник. — Это цветок вашего мира. Нарисовавший из заколдовал меня. Ведь моя шляпа — и есть этот город. А теперь… Она не правильная. И я вынужден быть межу миром-где-есть-одуванчики и своим миром. И не могу закрыть его.
— Тогда мои ключи бы вам не помогли? — Женька спросила это с робкой надеждой. Все-таки ей хотелось знать, что Клювастый мучается не из-за ее нерешительности.
— Мне — нет. А Городу — да. Я бы закрыл дверь к нему… Оставшись в вашем мире. Вообще я тебя сюда потому и привел.
Привратник вздохнул, и опять уселся на прилавок. Было видно, что оставаться вне своего мира ему очень не хочется:
— Живая плата — это рисунок, стихи… Что-то такое. Можешь нарисовать те ключи, например.
Это было простое решение. Выход, к которому подталкивало все. К которому привела сама сказка, казалось бы. Но Женька медлила, не поднимая опущенной головы:
— А куда тогда вернется ожившая игрушка? И… Что будет с вами в только нашем мире?
Привратник вздохнул снова. Протяжно и печально. Потер клюв. Как люди потирают переносицу в задумчивости:
— Я тебя обманул.
— Игрушка бы не ожила?
— Да нет. Игрушка бы ожила. Верней, она бы казалась тебе живой. Все понимающей, меняющей выражение лица или морды… не знаю, кого ты там выберешь. Но так было бы лишь для тебя, и тех, кто ее тоже полюбит. По-настоящему живой она бы, конечно, не стала. Только вот взаправду если игрушке этого и не надо. Ей нужно, что бы ее любили, играли в нее. Фоткали. Спасть с собой клали. Не знаю, что там еще. А сюда, к нам, хотят только те игрушки, которых выкинули. Твоя бы не хотела. Хотя бывают и исключения, конечно…
Женька не дослушала, спросила вновь:
— А вы? Что будет с вами?
— Меня не будет.
— Совсем?
¬— Совсем.
Женька подумала несколько секунд. И мотнула головой:
— Я так не хочу.
— Игрушку не хочешь, потому что не станет живой? — осторожно уточнил Привратник.
— Да нет же… — замотала головой Женька. — Не хочу, что бы тебя… Вас… Ну, что бы не было. Как вас зовут-то?
Привратник встал… Поправил на полке какого-то зайца. Не оборачиваясь, сказал:
— Игорь Петрович.
Женька растерянно мигнула:
— Прямо как моего… отчима. — Последнее слово далось ей с трудом. И Привратник вздрогнул. Развернулся к ней. Хотел что-то сказать. Но она не заметила этого, продолжила: — А игрушку я себе уже выбрала. Мяуса.
— Кого?
Он не понял, иЖенька с непонятной досадой повторила:
— Мяуса… Вот его.
Она потянула за лапу большущего затрепанного бежевого кота с зелеными газами. Чем оплатить игрушку она уже знала. Потому что внутри, как пузырьки от газировки, щекотали ее строчки. Просились на волю. И тихо, сбивчиво, Женька прочитала их, отчетливо понимая, что лучшей платы и придумать нельзя:
Магазинчик забытых игрушек,
Магазинчик пропавших вещей.
«Может быть, я кому-то нужен?
Я ведь был же когда-то… чей?
Чей, ну чей же? Уже вспомнить!
Лишь ладоней мне снится тепло.
Ты желание можешь исполнить?
Может быть, мне опять повезло?
Я хочу быть домашним снова!
Загляни мне в глаза, ну пойми!
Позови, я ведь жду только слова.
Ну, возьми же меня, ну возьми!»
Вот что тут говорят тебе взгляды
Зайца, куклы, медведя, слона.
Пыль на полках. Помяты наряды.
Ждут игрушки. Твоя – лишь одна.
Продолжение: babiki.ru/blog/obitsu/93782.html
В ролях:
Женька — Женька (Obitsu 21 см, молд Харуха)
Смотрите больше топиков в разделе: Куклы и тела Obitsu (Обитсу): 1/6, 1/3, гибриды
Обсуждение (0)