"НЕ ЗАБЫВАЙ МЕНЯ"_19 серия

Роман не претендует на историческую достоверность. Все события, истории и фамилии абсолютны случайны и являются плодом воображения автора.
Предыдущая серия:
«И снова откровения»: babiki.ru/blog/foto-istorii/465129.html

«НЕ ЗАБЫВАЙ МЕНЯ»
19 серия «Болдино"

Имение Болдиных.

По приезде в отчий дом Ксения с горьким разочарованием поняла, что долгожданного облегчения так и не наступило. Напротив, тоска по сыну и супругу, будто невидимая тяжесть, с каждым днём давила всё сильнее: сердце болезненно сжималось при мысли о родных, а в груди разрасталась пустота, которую ничем не заполнить.

В первые дни она отчаянно пыталась убежать от этих мучительных чувств: с головой бросилась в заботы об отце, стараясь заполнить каждую минуту хлопотами. Вместе с Марией они неотступно находились у постели больного родителя — меняли компрессы, поправляли одеяло, шептали ободряющие слова, ловили малейшие изменения в его дыхании. Ксения цеплялась за эту занятость, как за спасительную соломинку, и мысленно повторяла себе снова и снова: «Это мой долг. Я должна быть здесь, рядом с отцом, когда ему так нужна моя поддержка». Эти слова служили ей оправданием того, что она покинула дом, оставила любимых, — она убеждала себя, что поступает правильно.

Но время шло, здоровье Николая Михайловича постепенно, но уверенно улучшалось: румянец возвращался на щёки, дыхание становилось ровнее, силы понемногу восстанавливались. И с каждым таким днём в душе Ксении зарождалась и разрасталась леденящая паника: причин оставаться здесь становилось всё меньше. Она ловила себя на том, что машинально ищет новые поводы задержаться, придумывает несуществующие дела… Ксения стиснула зубы, собрала всю волю в кулак и твёрдо решила: она пробудет здесь столько, сколько выдержит её измученная душа. А потом… потом она как‑нибудь придумает, что делать дальше — должна придумать, ведь другого выхода нет.

Имение Болдиных. Музыкальная комната. Конец ноября 1811г

Ксения задумчиво смотрела в окно, словно пытаясь разглядеть в вихре падающих снежинок ответы на мучительные вопросы. Снег уже плотно укрыл землю белоснежным покрывалом — почти наступил декабрь, холодный и безжалостный, как её нынешние мысли. За всё время своего вынужденного отсутствия она получила всего несколько коротких писем от Дмитрия — таких скупых, таких сдержанных, что от них вместо утешения на душе становилось ещё тяжелее.
Она мысленно бичевала себя за тот безрассудный поступок, который привёл её сюда.«Как я могла так поступить? — шептали изнутри горькие укоры. — Как я могла оставить их?» Ксения вцепилась пальцами в подлокотник кресла, словно это могло помочь ей обрести опору в жизни, которая вдруг потеряла все привычные ориентиры. Она искренне не понимала, как ей быть дальше — будущее виделось туманным и пугающим, будто заснеженное поле в сумерках.

Её новое женское положение, конечно же, вскоре заметили родные. Но, к её удивлению, они не стали засыпать её вопросами, не пытались допытываться до причин её нахождения здесь. Ограничились сдержанными поздравлениями и осторожными улыбками, будто боялись потревожить раненую душу. Эта тактичность вместо облегчения лишь усиливала чувство одиночества.
Находиться вдали от сына и Дмитрия оказалось для Ксении непосильной ношей — такой тяжёлой, что порой она едва могла дышать. По ночам она беззвучно плакала в подушку, а днём заставляла себя улыбаться, пряча опухшие от слёз глаза. Сердце сжималось при мысли о том, как сын тянет ручки к двери, ожидая, что мама вот‑вот войдёт, а муж… Муж молчит.
Она отчаянно старалась придумать себе хоть какое‑то оправдание — и не находила. Ещё сильнее она пыталась найти объяснение отсутствию писем от Дмитрия: «Может, дороги замело? Может, он занят важными делами? Или письмо просто затерялось где‑то в пути?» — уговаривала она себя, но тревога не утихала.

Тоска с каждым днём всё глубже проникала в душу, охватывала сердце ледяными пальцами и мучила от утренней зари до темноты. Ксения закрывала глаза и представляла, как сейчас её сын играет у камина, а Дмитрий смотрит на него с той самой улыбкой, которую она так любила… И тогда боль становилась почти физической — такой острой, что перехватывало дыхание.

Такое состояние племянницы не могло ускользнуть от внимательных глаз Екатерины Михайловны — её сердце болезненно сжималось всякий раз, когда она замечала потухший взгляд Ксении, её бледность и эту немую тоску, застывшую в глазах. И в обеденный час, когда её брат прилёг отдохнуть, она твёрдо решила поговорить с девушкой: нужно было хоть как‑то помочь, хотя бы попытаться облегчить её душевные муки.

Екатерина Михайловна тихо вышла из спальни Болдина и отправилась на поиски Ксении. Она обошла несколько комнат, прислушиваясь к каждому звуку, пока наконец не услышала едва уловимые, печальные аккорды. Следуя за мелодией, словно за путеводной нитью, она нашла племянницу в музыкальной комнате.
Крышка пианино была откинута — потёртые клавиши слегка поблёскивали в мягком свете зимнего дня. «Снова тихонько играет… Она всегда так делала, когда ей было очень больно», — с острой горечью подумала женщина, и в груди защемило от сочувствия.


Екатерина Михайловна едва слышно переступила порог комнаты, стараясь не нарушить этот хрупкий момент. Но старый паркет под её ногами предательски заскрипел — звук прозвучал в тишине особенно резко, почти оскорбительно. Ксения вздрогнула всем телом, резко обернулась, и на мгновение в её глазах отразился испуг, будто её застали за чем‑то сокровенным, глубоко личным. Затем выражение лица смягчилось, но в нём по‑прежнему читалась та самая боль, которую она так старательно прятала от всех.

Екатерина Михайловна замерла, глядя на племянницу с безграничной нежностью и тревогой. Ей захотелось тут же подойти, обнять, сказать какие‑то утешительные слова — но она сдержалась, понимая, что сейчас важнее дать Ксении возможность самой решить, готова ли она поделиться своей болью.
— Тётушка, это вы… — Ксения вздрогнула, её сердце на мгновение замерло, а потом застучало бешено, словно пытаясь вырваться из груди. Скрип паркета, раздавшийся за спиной, напугал её до глубины души. — Я просто задумалась… Простите, — торопливо начала оправдываться она, пытаясь унять дрожь в руках.

Екатерина Михайловна сделала несколько осторожных шагов вперёд, её взгляд был полон тревоги и заботы. Она тихо опустилась в кресло рядом с пианино, внимательно вглядываясь в лицо племянницы.
— Ксения, милая, — её голос звучал мягко, но настойчиво, словно она боялась, что если скажет чуть тише, то Ксения снова замкнётся в себе. — Расскажи мне всё. Я вижу, как ты страдаешь, и хочу помочь тебе. Что заставило тебя оставить дом, мужа, сына?

Ксения опустила взгляд на клавиши, её пальцы бессознательно пробежали по ним, извлекая короткий, печальный аккорд, который эхом отозвался в тишине комнаты. Несколько мгновений она молчала, словно пытаясь решить, готова ли она обнажить душу перед тётушкой. Затем она встала и заняла место в кресле напротив Екатерины Михайловны.
Ксения словно боролась сама с собой — её руки то сжимались в кулаки, то нервно теребили край накидки. Но потом всё же тихо заговорила, и слова полились из неё, словно прорвав плотину, накопившуюся за долгие недели молчания:
— У нас с Дмитрием… были непростые времена, — начала она дрожащим голосом, её губы чуть подрагивали. — Мы долго не понимали друг друга, жили словно чужие люди. Но потом… потом всё стало налаживаться. Мы стали ближе, теплее друг к другу. А когда он был в отъезде, я узнала, что снова жду ребёнка.

— Дорогая моя, ребёнок — это всегда прекрасно, — мягко улыбнулась женщина, стараясь передать Ксении хоть каплю своего спокойствия.
Но Ксения, словно не слышала её. Она на мгновение закрыла глаза, сглотнула комок в горле и продолжила, будто слова рвались наружу помимо её воли:
— Доктор строго‑настрого запретил нам близость до родов. Сказал, что это может быть опасно для меня и ребёнка. И… и я испугалась. Испугалась, что Дмитрий снова станет равнодушным ко мне, как прежде. Что он разочаруется, отдалится — и уедет в Петербург, где его ждут дела и старые друзья… и она. Я не смогла вынести даже мысли о том, что увижу это равнодушие в его глазах…

Слеза скатилась по щеке Ксении, и она поспешно смахнула её, но другая тут же последовала за первой. Её плечи слегка дрожали, а голос стал ещё тише, почти шёпотом:
— Я сбежала от него сюда под предлогом навестить отца, пока Дмитрий был в отъезде. Написала ему лишь короткое письмо, оставила маленького сына… Теперь я не знаю, как написать ему обо всём: о втором ребёнке, о запрете доктора. Как он это воспримет? Что подумает обо мне? Я помню, как он был холоден со мной, когда я носила Андрюшу…
Екатерина Михайловна внимательно выслушала племянницу, не перебивая. В её глазах читалась глубокая печаль и искреннее сочувствие. Когда Ксения закончила, тётушка осторожно взяла её за руку, крепко, но бережно сжала пальцы, стараясь передать ей всю свою поддержку:
— Милая моя, — произнесла она мягко, но твёрдо, глядя Ксении прямо в глаза. — В такие дни и проявляется истинная любовь супруга. Настоящий мужчина в первую очередь будет заботиться о здоровье жены и будущего ребёнка, а не о собственных желаниях.

Она чуть наклонилась вперёд, её голос стал ещё теплее:
— Ты поторопилась, дорогая моя деточка. Очень поторопилась с таким решением. Вместо того чтобы поговорить с Дмитрием, довериться ему, ты сбежала. А ведь он имеет право знать правду — быть рядом с тобой в это важное время.
— Но что, если я права? — прошептала Ксения, в её голосе звучала отчаянная надежда на опровержение собственных страхов. Её глаза, полные слёз, умоляюще смотрели на тётушку. — Что, если он разочаруется?
— Не стоит бояться того, чего ещё нет наверняка, — мягко возразила Екатерина Михайловна, поглаживая руку племянницы. — Ты сама лишила Дмитрия шанса проявить себя. Дай ему возможность показать, что он — достойный муж и хороший отец. Напиши ему правду, всю правду без утайки. Если в нём есть любовь, он приедет. Если есть забота — он будет рядом.

Тётушка снова погладила Ксению по руке, её взгляд был полон уверенности и тепла:
— Поверь, истинная любовь — это не только радость и страсть. Это ещё и ответственность, готовность поддержать в трудный час. И сейчас как раз тот момент, когда вы оба должны это доказать — прежде всего самим себе.
Ксения подняла на тётушку заплаканные глаза. В них ещё читались страх и сомнения, но уже пробивались первые лучики надежды, словно робкие солнечные лучи после долгой бури.
— Вы думаете… вы правда думаете, что он поймёт? — тихо спросила она, её голос дрожал, но в нём уже звучала слабая искра веры.
— Я уверена в этом, — твёрдо ответила Екатерина Михайловна, слегка сжимая руку Ксении. — Верь в него. И в себя.

Ксения глубоко вздохнула, её плечи слегка вздрогнули, и она тихо, почти шёпотом, произнесла:
— А если он не поймёт, тётушка? Если увидит во мне только обузу? Раньше… он порой так холодно смотрел на меня, что у меня душа в пятки уходила. Я так боялась снова увидеть этот взгляд — отстранённый, чужой…
Екатерина Михайловна мягко улыбнулась и снова накрыла руку Ксении своей ладонью; её прикосновение было тёплым и надёжным:
— Да, у вас были трудные времена — но разве они не сделали вас сильнее и счастливее?
— Но тогда он и не знал о втором ребёнке…
— Вот именно, — твёрдо сказала Екатерина Михайловна. — Теперь всё иначе. Ты носишь ещё одного его дитя. Настоящий мужчина воспримет это как величайший дар, а не как обузу. Ваша семья растёт и крепнет. Поверь мне, в такие моменты мужчина либо покажет своё истинное лицо — и тогда ты хотя бы будешь знать правду, — либо станет тем, кем должен быть: опорой, защитой, любящим мужем и отцом.

Глядя Ксении прямо в глаза, она продолжила, и её голос зазвучал особенно проникновенно:
— Ты же сама говорила, что отношения начали налаживаться. Значит, в нём есть то, за что ты его полюбила. Не позволяй страху затмить эту память.
Ксения вытерла слёзы и глубоко вздохнула, пытаясь собраться с силами. Её пальцы слегка подрагивали, но она старалась выглядеть увереннее:
— Вы правда считаете, что стоит написать ему всё как есть?
— Обязательно, — кивнула Екатерина Михайловна с тёплой улыбкой. — И начни с самого главного: «Дмитрий, я жду ребёнка». Потом расскажи обо всём по порядку: о визите доктора Франца, о его рекомендациях, о своих страхах. Будь честна — это единственный способ построить доверие заново и всё исправить.
Тётушка задумчиво посмотрела в окно, её взгляд на мгновение стал далёким, словно она вспоминала, что‑то своё. Затем она снова повернулась к Ксении и добавила:

— Знаешь, что я ещё тебе скажу? Даже если он поначалу растеряется — дай ему время. Мужчины не всегда умеют сразу выразить свои чувства правильно. Но если в нём есть любовь, он придёт в себя и сделает всё, чтобы быть рядом с тобой и будущим малышом.
Ксения медленно поднялась, подошла к пианино и коснулась клавиш. Из‑под её пальцев полилась тихая, светлая мелодия — не печальная, как раньше, а полная робкой надежды, словно первые лучи рассвета после долгой ночи.
— Хорошо, — сказала она, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала решимость, твёрдая и ясная. — Я напишу ему сегодня же. Всё расскажу. И… и попрошу прощения за то, что сбежала, не поговорив с ним.

Екатерина Михайловна подошла к ней и крепко обняла за плечи, прижимая к себе, словно защищая от всех невзгод:
— Умница, девочка моя. Вот увидишь, всё наладится. Любовь, проверенная испытаниями, становится только крепче. А теперь давай найдём хорошую бумагу и чернила. И помни: пиши от сердца — он это почувствует.
Ксения улыбнулась сквозь слёзы и кивнула. В её глазах, ещё недавно полных отчаяния, теперь теплилась надежда — слабая, но живая, как первые весенние ростки сквозь зимний наст.


Имение Болдиных. Гостиная
Ксения расположилась за старинным секретером в гостиной — его резные ножки потемнели от времени, а полированная поверхность хранила следы поколений семьи Болдиных. Женщина задумчиво посмотрела в окно: за толстым стеклом раскинулась зимняя картина, словно сошедшая со страниц волшебной сказки. Воздух за окном казался густым и неподвижным, а тишина — почти осязаемой, нарушаемой лишь редким скрипом старого дерева да порывами ветра, швырявшего в стёкла горсти колючего снега.

Когда она шла сюда — через анфиладу прохладных комнат, мимо портретов предков в золочёных рамах, — была полна решимости. А сейчас, сидя перед чистым листом бумаги не знала, с чего начать. Слова не шли — будто замёрзли где‑то в горле, тяжёлые и колючие, как снежинки, бьющие в окно.
Она начала своё письмо, старательно выводя первые строки мелким почерком. Но фраза показалась ей фальшивой, неубедительной — Ксения смяла листок и отбросила на стол. Затем второй, третий… Четвёртый лист так и остался лежать с неровно оборванным краем — она нервно разорвала его пополам.

Женщина уставилась на новый чистый лист, будто он мог подсказать нужные слова. Снова перевела взгляд в окно — там крупный снег продолжал валить, скрывая очертания мира за пеленой белой круговерти. Вдруг за спиной раздался сухой кашель и тихий стук по раскрытой двери.
— Папá, зачем вы встали? Я бы пришла через полчаса к вам сама, — с тревогой сказала Ксения, резко обернувшись. Её пальцы непроизвольно сжали перо, оставив на рукаве чернильное пятно.
— Да полно тебе суетиться обо мне, самой вон покой нужен, — мягко возразил Николай Михайлович. Его взгляд, добрый и проницательный, остановился на уже заметном животе дочери.

Николай Михайлович медленно прошёл к секретеру, опираясь на трость, и сел рядом в глубокое кресло. Кресло скрипнуло под его весом, и этот звук нарушил напряжённую тишину, напомнив Ксении о том, как в детстве она любила слушать сказки зимними вечерами, когда отец всё так же тяжело садился в кресло у камина.
— Дмитрию пишешь? — спросил мужчина, внимательно изучая смятые листы на столе.
— Да, — тихо произнесла Ксения, опустив глаза. — Я должна ему много важных вещей сообщить…
— Вот и сообщишь. Через два дня. Он едет сюда, — отец кивнул, устраиваясь поудобнее в кресле. Его лицо, ещё бледное после болезни, осветила тёплая улыбка, и в уголках синих глаз собрались знакомые Ксении морщинки.
Молодая женщина замерла. Перо выпало из её пальцев и покатилось по столу, оставляя за собой тонкую линию чернил. Она медленно подняла глаза на отца, губы дрогнули.
— Едет?.. Сюда? Ко мне?

— Да, дочка. Ещё утром получил от него письмо. Пишет, что покоя себе не находит. Просит разрешения приехать, чтобы быть рядом и забрать тебя домой.
Ксения опустила взгляд на смятые черновики, на расплывшиеся от слёз чернила — они образовали причудливые узоры, похожие на тёмные облака. В груди теснились чувства: и страх перед встречей, и робкая надежда, вспыхнувшая, как огонёк свечи, и стыд за своё бегство, тяжёлый и давящий.
— Но как же… — прошептала она, сжимая ткань платья. — Я ведь даже не сказала ему о ребёнке. Он не знает…
— Зато он знает тебя, — мягко перебил отец, наклоняясь ближе. — И, похоже, понимает лучше, чем ты думаешь. В письме он пишет: «Я виноват перед Ксенией, что не был достаточно внимателен. Теперь, когда она уехала, я осознал: без неё всё теряет смысл. Позвольте мне приехать. Я должен быть рядом».
Ксения прижала ладонь к груди — там, где сердце забилось часто‑часто, словно пойманная птица.
— Он, правда, так написал?

— Слово в слово, — подтвердил отец, осторожно погладив её по руке. — Видишь ли, милая, настоящий мужчина не станет допытываться или обвинять. Он просто приедет — когда нужно поддержать, когда нужно помочь, когда нужно просто быть рядом.
Ксения вздохнула, улыбнулась, и из глаз покатились слёзы — но теперь не от отчаяния, а от облегчения, лёгкого и светлого, как утренний туман. Одна капля упала на стол, растеклась крошечной лужицей.
— Я так боялась, что он станет равнодушен… Что, узнав о запрете доктора, отдалится от меня. Что снова будет так, как раньше…
— А он, выходит, думал не о себе, а о тебе, — заметил отец. — Не стал ждать объяснений, не стал упрекать — решил ехать. Это ли не доказательство уважения, заботы и, возможно, любви?

Ксения вытерла слёзы краем рукава и посмотрела на отца — в его глазах читалась такая глубокая, все понимающая доброта, что на мгновение ей показалось, будто она снова маленькая девочка, прибежавшая к нему с разбитой коленкой.
— Вы думаете, он простит меня за то, что я сбежала? За то, что не доверилась ему сразу?
— Простит, — уверенно ответил отец. — Страх порой заставляет нас совершать глупости. Главное — что теперь у тебя будет шанс всё ему рассказать, глядя в глаза. Поговорить откровенно, без недомолвок.
Он слегка сжал её руку — тепло его ладони передалось Ксении, согревая изнутри.

— Знаешь, когда твоя мать носила Машеньку, у неё тоже были сложности со здоровьем. Я тогда испугался, растерялся — и чуть не натворил глупостей. Но она поговорила со мной, объяснила всё, и мы вместе нашли выход. Любовь — это не когда всё гладко. Это когда вы вместе преодолеваете трудности.
Ксения глубоко вздохнула, собрала со стола смятые черновики и аккуратно сложила их в стопку. Каждый лист она разглаживала пальцами, будто прощаясь с нерешительностью прошлых часов.
— Вы правы, папá, — сказала она тихо, но твёрдо, и в голосе зазвучала новая, несвойственная ей прежде уверенность. — Я не стану писать письмо. Я подожду его приезда. И тогда, глядя ему в глаза, скажу всё: о ребёнке, о словах доктора, о своих страхах. И попрошу прощения за то, что сбежала, не поговорив с ним, — повторила Ксения ещё раз эти слова не столько родителю, сколько себе.

— Вот и умница, — одобрительно кивнул отец, и его глаза засветились гордостью. — Так будет правильно. Слова, сказанные лицом к лицу, значат куда больше. Они дают возможность увидеть реакцию, услышать интонацию, почувствовать, что человек действительно думает и чувствует.
Ксения улыбнулась — впервые за долгое время улыбка получилась светлой, почти без тени тревоги. В ней отразилась робкая надежда на будущее, на то, что всё может наладиться.
— Спасибо, папá. Спасибо за эти слова. Теперь я точно знаю, что должна сделать. Я буду готова поговорить с ним честно, и открыто, когда он приедет.

Отец поднялся, слегка потрепал её по плечу:
— Конечно, будешь. А я пока распоряжусь, чтобы подготовили гостевую комнату. Дмитрий будет здесь уже через несколько дней, судя по срокам пути. А сейчас пойдём пить чай, я, кажется, уже ощущаю запах свежих пирогов, — отец, подмигнув, слегка улыбнулся дочери.

Ксения кивнула, ощущая, как внутри неё крепнет решимость — прочная, как дуб, выросший на холме. Теперь она знала: когда Дмитрий приедет, она найдёт в себе силы сказать всё, что так долго держала в себе. И впервые за долгое время поверила, что вместе они смогут преодолеть любые испытания — как преодолевали их поколения Болдиных и Воронцовых до них.


Санкт-Петербург.
Мужчина, как всегда, коротал вечер здесь — в своём кабинете. Это место было его крепостью, его царством, где он ощущал себя всесильным. Тяжёлые дубовые шкафы вдоль стен, массивный стол из тёмного дерева, тусклый свет канделябра — всё здесь дышало властью, порядком и контролем. Здесь всё подчинялось его воле — и, что ещё важнее всего, судьба Ксении Воронцовой тоже была в его руках. Он провёл ладонью по гладкой поверхности стола, словно очерчивая невидимые границы своей империи.
В его памяти до сих пор горела жгучая обида, острая, как нож. Он помнил тот день до мельчайших деталей: холодный взгляд отца Ксении, презрительный жест рукой, выталкивающий его за порог. Тогда, переступая через собственную гордость и многолетнюю вражду их семей из‑за земельного надела, он пришёл просить руки Ксении.
«А бывший сосед Болдин лишь холодно бросил, что дочь увлечена Воронцовым. И тот, конечно, не упустил шанса: ловко провернул свои тёмные делишки — порвал с Демидовой, в мгновение ока женился на Ксении, ещё и уезд в управлении получил. Всё досталось ему — и женщина, и власть, и положение. Всё, что по праву должно было принадлежать мне», — с презрением и глухой яростью подумал мужчина.
«На моей Ксении…» — прошептал он, и в этом шёпоте клокотала такая ярость, что, казалось, воздух вокруг задрожал, а пламя свечей заколебалось, словно от внезапного сквозняка.

«Ненавижу его!— выдохнул мужчина, и каждое слово было пропитано такой жгучей, всепоглощающей ненавистью, что, казалось, она вот‑вот вырвется наружу языками пламени. Он ненавидел Воронцова — всем сердцем, всей душой, до скрежета зубовного. Ненавидел и Ксению — за её выбор, за то, что не он стоял с ней у алтаря. Ненавидел… и всё равно отчаянно, мучительно любил. Любовь и ненависть сплетались в его душе в один жгучий клубок, разъедающий изнутри, отравляющий каждый вздох, каждую мысль. — Этот ничтожный червяк посмел быть рядом с моей женщиной, любил её ночами, ласкал, шептал ей нежности, которые должен был говорить ей я! Ненавижу её — за каждую ночь и каждый день, которые она провела с ним, за каждое прикосновение, за каждый шёпот, за каждую улыбку, подаренную ему, а не мне! А потом он ещё и сына ей заделал! Своего наследника! — Он резко отвернулся к окну, с силой ударил кулаком по раме, так что дерево треснуло. — Это не может так остаться. Не должно. Я разрушу всё, что она построила не со мной, а с ним, сотру его с лица земли, уничтожу его влияние, его имя, его будущее. И когда его не станет — тогда она увидит, кто на самом деле достоин её. Она станет моей. Только моей… Надо только придумать — как».
На ум сразу пришло несколько отличных идей. Мужчина коротко и резко рассмеялся, но в этом смехе не было веселья — только сталь и угроза, холодная, расчётливая решимость. В глазах его вспыхнул опасный, немигающий огонь — огонь человека, готового идти до конца.

Публикации новых серий здесь больше не будет. Я ухожу с этой платформы. Всем удачи, спасибо что были со мной.

Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори