"НЕ ЗАБЫВАЙ МЕНЯ"_18 серия

Роман не претендует на историческую достоверность. Все события, истории и фамилии абсолютны случайны и являются плодом воображения автора.
Предыдущая серия:
«Письма»: babiki.ru/blog/foto-istorii/463734.html

«НЕ ЗАБЫВАЙ МЕНЯ»
18 серия «И снова откровения"

Имение Воронцовых. Кабинет

Следующие два дня для Дмитрия Андреевича слились в один мутный, беспросветный кошмар. Время потеряло смысл, а реальность расплывалась перед глазами, будто сквозь пелену густого тумана. Ярость, жгучая и неукротимая, вырвалась наружу: в порыве отчаяния он перевернул почти всю мебель в кабинете. Стулья полетели в стены, тяжёлые книги разлетелись по полу, а стол, некогда символ его порядка и власти, едва устоял под натиском бешеной силы. Всё это — после того проклятого письма, которое одним ударом разрушило его мир.
Дрожащими руками он налил себе вина — бокал, второй, третий… Алкоголь дарил лишь короткое, обманчивое успокоение, но боль в груди не утихала. Разум отказывался принимать правду, а сердце кричало, рвалось на части: «Это может быть правдой!»

Воспоминания нахлынули волной, безжалостной и острой, как нож. Он вспомнил её внезапный отъезд, её уклончивые письма, её молчание в ответ на его ласковые слова. А теперь — это письмо. Совпадение? Или доказательство?
В памяти всплыли образы князя Вяземского, всегда оказывавшегося рядом с его женой — слишком близко, слишком уверенно. Её робкие улыбки, предназначенные ему одному, теперь адресовались другому. Её смех, звонкий и тёплый, звучал рядом с ним. Его шутки, её смущённые взгляды… И даже в Болдино — он увёз её туда, словно демонстративно показывая: «Она теперь моя».
«Он украл её у меня!» — эта мысль, тяжёлая и ядовитая, поселилась в душе Дмитрия Андреевича, отравляя каждый вздох. «Украл! Потому что я был слеп, доверчив, глуп… Наивный дурак! Он пользовался моим доверием, приходил в мой дом, когда меня не было, а я верил ему, как брату!»

Её образ — прежде такой чистый, светлый, манящий — теперь казался далёким, почти нереальным. Если письмо окажется правдой, она станет для него не просто далёкой — недоступной, потерянной навсегда. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. В глазах вспыхнул холодный, беспощадный огонь.
«Как же я этого не заметил? Как мог упустить? Но я знаю: виноват он. Только он. Он соблазнил её, он разрушил всё, что было мне дорого, — мою семью!»
Решимость, холодная и твёрдая, как сталь, затвердела в его душе.
«Если это правда… Я убью его. Без колебаний. Без сожалений», — твёрдо решил для себя Воронцов.
На следующий день, стряхнув с себя оцепенение похмелья и клубящийся туман отчаяния, Воронцов твёрдой рукой вывел строки вызова. Каждое слово, будто выжженное раскалённым пером, несло в себе скрытую угрозу. Он велел слуге немедленно отправить письмо князю — в имение Вяземское, на открытый разговор, лицом к лицу.
Ответ пришёл скоро: Николай сообщал, что находится по делам в Москве и прибудет к Воронцову через три дня. Три дня. Всего лишь три слова, но они обрушились на Дмитрия Андреевича, как приговор.

Эти три дня превратились в настоящую пытку — медленную, изматывающую, невыносимую. Время, прежде текучее и податливое, теперь тянулось тягучей смолой, обжигая каждую секунду. Каждая минута была мукой, словно сотни невидимых ножей впивались в душу разом, оставляя глубокие, кровоточащие раны, которые не заживали, а лишь саднили, пульсировали болью. Он не мог ни есть, ни спать — перед глазами то и дело всплывали картины, терзавшие его разум: князь рядом с его женой, её улыбка, обращённая к нему…
Воронцов метался по дому, как загнанный зверь. Кабинет, некогда его крепость и убежище, теперь казался клеткой. Он хватался то за книгу, то за бокал, но ни то ни другое не могло заглушить бурю внутри. В висках стучало: «Три дня. Три долгих, бесконечных дня…»
И вот, наконец, долгожданный — и в то же время страшный — миг настал.
Двор огласился стуком копыт, скрипом колёс и громкими голосами слуг. Дмитрий Андреевич резко обернулся к двери. Сердце на мгновение замерло, а затем забилось с удвоенной силой, отдаваясь гулом в ушах.

На пороге, в лучах закатного солнца, стоял князь Вяземский — невозмутимый, чуть насмешливый, с привычным выражением лёгкого превосходства на лице. Его фигура, чётко очерченная светом, казалась Воронцову воплощением всего зла, что разрушило его жизнь.

Воронцов сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Дыхание участилось. Всё внутри него кричало: «Он здесь. Тот, кто всё отнял».
— Вы прибыли. Наконец-то, — хрипло произнёс Воронцов, и голос его, низкий и тяжёлый, прозвучал в тишине комнаты, как приговор.

Он опустился в кресло за рабочим столом — массивным, тёмным, когда‑то внушавшим ему ощущение власти и порядка, а теперь казавшимся лишь безмолвным свидетелем его унижения. Перед ним лежал лист бумаги — тонкий, безобидный на вид, но для Дмитрия он был словно смертный приговор, выписанный чьей‑то безжалостной рукой.

Николай, стоявший у двери, с недоумением посмотрел на друга. Его взгляд скользнул по измождённому лицу Воронцова, по тёмным кругам под глазами, по нервно подрагивающим пальцам.
— Дмитрий Андреевич, по какой нужде звали так настойчиво? — осторожно спросил князь. — Мне кажется, вы захворали: вид у вас не самый здоровый.

В груди Воронцова вскипела горячая волна ярости. «Он ещё и осмеливается говорить со мной так? С этим притворным участием, с этой едва заметной насмешкой в голосе…» — пронеслось у него в голове.
— Какой уж есть, — твёрдо произнёс Воронцов, и в его голосе прозвучала такая сталь, что даже воздух, казалось, сгустился от напряжения.
Двумя пальцами, будто боясь обжечься, он пододвинул письмо к краю стола — медленно, демонстративно. Затем коротко кивнул, указывая князю на бумагу; взгляд его при этом был тяжёлым, словно он уже видел в собеседнике врага.
Князь шагнул ближе, нахмурился, разглядывая послание.
— Что это? Письмо? От кого оно? — Он помедлил, в глазах мелькнуло недоумение, сменившееся тревогой. — Правильно ли я понял… что мне следует с ним ознакомиться?
Воронцов молча кивнул. В этом кивке было всё: и вызов, и обвинение, и затаённая боль, которую он изо всех сил старался не выдать. Тишина в комнате стала почти осязаемой — тяжёлой, давящей, полной невысказанных угроз.

Князь судорожно схватил бумагу, будто она жгла ему пальцы. Едва он прочёл первые строки, как внутри всё заледенело — не просто страх, а леденящий ужас последствий сковал его душу. Он отчётливо понимал: если Воронцов ему сейчас не поверит, то не просто рухнет их многолетняя дружба — возможно, это станет концом для них обоих. Такие обвинения, брошенные в лицо, неминуемо влекут за собой дуэль, кровавую и беспощадную.
Словно в кошмарном сне, он дочитывал письмо — каждое слово расплывалось перед глазами, приходилось перечитывать по нескольку раз, чтобы уловить его смысл. Сознание мутилось, мысли путались, а в голове бился отчаянный, немой вопрос: «Что же делать? Как доказать, что это чудовищная, немыслимая ошибка — чья‑то злая, жестокая шутка?»
Он медленно поднял глаза на Дмитрия — в его взгляде читались боль, отчаяние и мольба о доверии.
— Это ложь, — произнёс князь хрипло, с дрожью в голосе. — Чистая, мерзкая, отвратительная ложь! Клянусь, я никогда не позволял себе ни единого неуважительного слова, а тем более — каких‑либо намерений в адрес вашей супруги!
Воронцов смотрел на него немигающим взглядом, словно выжигая душу.

— Скажите мне прямо, — его голос звучал холодно и жёстко, — что связывает вас с моей женой?
— Ничего, кроме дружбы! — воскликнул князь, и в его голосе зазвучала искренность, почти мольба. — Дмитрий, клянусь всем, что мне дорого!
— Я так же, как и автор этого гнусного письма, замечал, что в моём доме вы появляетесь слишком часто, — медленно, чеканя каждое слово, произнёс Воронцов.
— Будьте спокойны, мой друг, — князь старался говорить ровно, но голос всё равно слегка дрожал. — Мои визиты носили лишь дружеский характер, ничего более.
— Но именно вы её увезли в Болдино, не сообщив мне! — Воронцов обрушил новое обвинение, и каждое слово звучало как удар хлыста.
Князь глубоко вдохнул, стараясь сохранить самообладание.

— У меня не было дурных намерений, — произнёс он твёрдо, глядя прямо в глаза собеседнику. — Вся поездка решалась за общим столом, я лишь предложил своё участие — сопровождать дам. Ксения была не одна: с ней поехали Мари и Екатерина Михайловна. Я понятия не имел, что у вас с Ксенией Николаевной случился разлад! Я был уверен, что она написала вам прежде… — Он говорил спокойно, уверенно, потому что знал: каждое слово здесь — чистая правда.
Князь шумно выдохнул, сердце колотилось так, будто готово было выпрыгнуть из груди. Он отчётливо понимал: сейчас — единственный шанс всё объяснить, иначе неминуема дуэль. Ладони невольно вспотели, но он собрал волю в кулак.
— Истинная причина посещения вашего дома… — Он запнулся, слова будто застряли в горле. В висках застучало, мысли метались, но он заставил себя продолжить: — Потому что я влюблён. Но не в Ксению Николаевну. В Лизетт.
Воронцов замер, словно поражённый молнией. Глаза расширились, в них читалось неподдельное изумление.

— В Лизетт? — переспросил он, будто не веря своим ушам.
— Да, — твёрдо ответил князь. В этот миг он наконец дал имя тому чувству, что грело его душу уже много месяцев. — Именно поэтому я бывал у вас чаще, чем того требуют приличия. Я не мог не видеть её, не слышать её голос… Каждый миг без неё казался пустой тратой времени. Но клянусь вам честью: ни разу я не переступил черту. Ни словом, ни взглядом я не оскорбил ни вас, ни вашу супругу, ни тем более Лизетт.
В комнате повисла тяжёлая тишина, давящая, почти осязаемая. Воронцов нахмурился, брови сошлись на переносице — он лихорадочно обдумывал услышанное, взвешивал каждое слово князя. В голове крутились сотни вопросов, но он сдерживал их поток.
— Мне жаль, что при таких обстоятельствах я вынужден это говорить, — голос князя дрогнул, но он тут же взял себя в руки, — но я прошу вашего дозволения писать письма вашей сестре. Я понимаю, насколько двусмысленно могло выглядеть моё поведение, но не хотел раскрывать тайну раньше времени. Прошу извинений.
Дмитрий Андреевич закрыл глаза. Ярость, бушевавшая в нём минутами ранее, отступила, оставив после себя горькое чувство стыда. Он мысленно обругал себя за то, что позволил подозрениям взять верх над рассудком.
— Значит, это письмо… клевета? — спросил он, и в голосе прозвучала надежда.
— Безусловно. Я не имею чести знать, кто автор, но ему, вероятно, на руку было и ваше недоверие к супруге, и наша с вами ссора. — Николай подошёл ближе, глядя прямо в глаза Воронцову. — Но я готов понести любое наказание за то, что не объяснил вам всего сразу. Но уверяю: мои чувства к Лизетт чисты и серьёзны. Я не намерен причинять боль ни ей, ни вам, ни вашей семье.

Воронцов поднял взгляд. В глазах его читалась сложная смесь эмоций: облегчение оттого, что худшие подозрения не подтвердились, и раскаяние за свою вспыльчивость. Он жестом предложил князю присесть.
— Простите меня, — произнёс он тихо, и в этих словах было больше, чем простое извинение. — Я позволил ревности затмить разум. Если вы действительно любите мою сестру и готовы в будущем взять на себя ответственность за неё, я согласен на вашу переписку. Но… — он поднял руку, подчёркивая важность следующих слов, — прошу: будьте впредь осмотрительнее. Слухи ранят быстрее клинка. Вы ведь понимаете, Николай, что подобные знаки внимания к юной девушке требуют особой осмотрительности?
— Понимаю, — князь слегка склонил голову. В его душе боролись облегчение и тревога. — Я не держу на вас зла. Обещаю быть осторожным в выражениях, дабы их не могли расценить двусмысленно. Мне просто хотелось бы для начала поддерживать дружеское общение: узнавать о её делах, делиться новостями. — Он сделал паузу, подбирая слова. — И благодарю за доверие.

— Но у меня есть условие, — Воронцов пристально посмотрел на князя, проверяя его реакцию.
— Я вас слушаю, — Николай выпрямился, готовый принять любые требования.
— Я считаю необходимым контролировать вашу переписку, дабы убедиться, что ваши намерения чисты в отношении Лизетт. Я хочу быть уверен, что ни одно слово не выйдет за рамки приличий. И ещё: никаких тайных встреч. Переписка — да, но только под моим надзором. Никаких записок, «случайно» переданных через слуг, никаких посланий в букетах цветов. Всё — через меня, открыто и честно.
Воронцов откинулся в кресле, задумчиво постучал пальцами по подлокотнику. В его взгляде читалась отцовская забота, смешанная с тревогой.
— Вы человек достойный, я это знаю. Но Лизетт ещё так юна… Не хотелось бы, чтобы её сердце прежде времени было вовлечено в то, чему пока нет определённого исхода.

— Я полностью разделяю ваши опасения, — кивнул Николай, чувствуя, как в груди разливается волна облегчения. — Потому и говорю вам об этом открыто, без утайки. Если вы сочли мои намерения неуместными, я тотчас отказался бы от этой затеи. Я принимаю ваши условия безоговорочно, — произнёс князь, и в его голосе прозвучала искренняя благодарность. — Благодарю за доверие, Дмитрий Андреевич.
— И первое письмо вы напишите прямо сейчас.
— Хорошо, — кивнул Вяземский.
Дмитрий Андреевич протянул ему листы бумаги, кивком указал на кресло и стол возле окна. Князь Вяземский аккуратно обмакнул перо в чернила, на мгновение замер, собираясь с мыслями, и начал писать ровным, чётким почерком.

Милая Лизетт,
Пишу Вам под строгим взором Вашего брата, и оттого сердце моё трепещет вдвойне: ведь каждое слово, которое я вынесу на этот лист, должно быть взвешено и истинно, как клятва. Но я рад этому испытанию — оно даёт мне возможность открыто изложить то, что давно живёт в моей душе.
С первой встречи Вы поразили меня не столько внешней прелестью — хотя и она неоспорима, — сколько той редкой внутренней гармонией, что читается в Вашем взгляде, в сдержанной улыбке, в каждом движении. Вы словно воплощаете собой ту самую тихую музыку, которую иные ищут всю жизнь, но не всякий находит.

Я знаю, что, возможно, не достоин Вашего внимания. Знаю, что должен сперва доказать свою твёрдость, свою способность быть опорой, а не просто восторженным поклонником. Потому прошу Вас позволить мне писать Вам — не с пылкими признаниями, которые могли бы смутить Вас, но с искренними размышлениями, с рассказами о том, что считаю важным, и с вопросами о том, что дорого Вам.
Мне хочется узнать Ваш мир: какие книги заставляют Вас задерживать дыхание, какие мелодии трогают Ваше сердце, о чём Вы думаете, глядя в окно по утрам. Хочется верить, что со временем я смогу стать для Вас не просто корреспондентом, но собеседником, другом, а если судьба будет милостива — и чем‑то большим.
Но я не стану торопить Вас. Ваше спокойствие, Ваша уверенность в завтрашнем дне для меня важнее любых личных надежд. Если Вы сочтёте мои письма неуместными — одно Ваше слово остановит нашу переписку. Если же Вы решите дать мне шанс — я буду благодарен и постараюсь оправдать это доверие.
С глубоким почтением и надеждой,
Ваш покорнейший слуга,
Николай Вяземский

Князь перечитал написанное, слегка подправил пару фраз, затем аккуратно сложил лист и протянул Воронцову.
— Вот, — сказал он тихо. — Всё, что хотел сказать. Теперь Ваше слово.
Воронцов взял письмо, пробежал глазами строки. В них не было ни намёка на легкомыслие, ни пылкой страсти, способной вскружить голову юной девушке, — лишь сдержанная, почти благоговейная искренность. Он медленно кивнул:
— Хорошо. Это можно передать Лизетт. Но помните: следующее письмо — только после её ответа. И только если она сама пожелает продолжить переписку.
Вяземский выпрямился, в его глазах засветилась тихая радость:
— Благодарю, Дмитрий Андреевич. Я буду ждать.

Когда Вяземский ушёл, Воронцов долго сидел в кресле у окна, глядя на снежные покровы за окном. В душе царил хаос, мысли путались, сталкивались друг с другом. Но среди этого хаоса пробивался слабый, но уверенный луч: правда оказалась куда светлее, чем он боялся.
Он вернулся за свой стол. С одной стороны — облегчение от того, что подозрения насчёт Ксении, возможно, не имеют оснований. С другой — тревога за сестру, острая, почти физическая.

«Николай влюблён в Лизетт», — эта мысль вновь и вновь возвращалась, царапая сознание, заставляя сердце сжиматься. «Буду следить за перепиской. Не из недоверия — из заботы. Хочу быть уверен, что Лизетт не получает пустых обещаний, которые разобьют ей сердце. Если вдруг что‑то пойдёт не так — я должен быть рядом. Она моя сестра, моя ответственность. Но и мешать счастью не вправе», — размышлял он, сжимая и разжимая кулаки.

Дмитрий замер, посмотрев на письмо, которое всё ещё лежало перед ним на столе. Затем перевёл взгляд на другое письмо — то, которое он так и не смог отправить Ксении. В груди защемило от вины. Он взял его, не спеша подошёл к камину и бросил в огонь. Пламя жадно поглотило бумагу, превращая её в пепел.
Вернувшись за стол, он взял чистый лист и хотел начать новое письмо…

Перо на секунду дрогнуло. Он остановился, глубоко вздохнул.
«Я должен», — прозвучало в его голове. «Я должен написать, иначе я её не верну», — будто уговаривая сам себя, произнёс Воронцов. Слова не шли, но он знал: это необходимо.
Вдруг в его сознание, словно раскат грома среди ясного неба, прорвались слова князя: «Я не имею чести знать, кто автор, но ему, вероятно, на руку было и ваше недоверие к супруге, и наша с вами ссора…»
Чудовищная догадка, тяжёлая и удушающая, пронзила всё его существо — будто ледяной клинок вонзился прямо в сердце. Кровь застучала в висках, дыхание перехватило. Он резко вскочил, едва не опрокинув кресло, и почти бегом устремился в свою комнату — шаги гулко отдавались в тишине опустевшего дома.

Спальня Д.А.Воронцова

Одним стремительным рывком он пересек комнату, едва не задев край стола, и с лихорадочной поспешностью начал перебирать письма — дрожащие пальцы судорожно хватали один конверт за другим, отбрасывали в сторону, хватались за следующий. Паника нарастала с каждой секундой: а вдруг он всё‑таки сжёг то, что искал? А вдруг уничтожил бесценную улику в порыве слепой ярости?
В самом дальнем ящике, за стопками старых счетов и пожелтевших записок, он всё же нашёл желаемое — потёртый конверт, который не успел сжечь или попросту не заметил, когда яростно уничтожал следы этой порочной, отвратительной связи. Руки дрожали так сильно, что едва удавалось удержать бумаги. Он сравнил почерк — на анонимном письме и на том, что нашёл…

«Ну конечно! — мысль ударила, как молния. — Как я сразу не смог догадаться, что это она?! Змея! Подлая, коварная змея! Она сыграла на моих чувствах, на самых тёмных моих страхах, искусно сплетая паутину лжи! Как беспощадно, как расчётливо она пытается разрушить мою семью, мою жизнь, всё, что мне дорого!.. С ней нужно что‑то делать — и немедленно, пока не стало слишком поздно! А сейчас я молю одного Бога, чтобы таких анонимных писем не поступило Ксении… Чёрт знает, что она ещё удумает: поддавшись эмоциям, она может натворить непоправимого!»
Воспоминания нахлынули волной. Их недолгая, но пылкая связь… Её горячие клятвы, её слёзы, когда он объявил о намерении жениться на Ксении.
Теперь всё становилось на свои места. Тонкая бумага анонимного письма, едва уловимый аромат лавандовой воды… Анастасия обожала этот парфюм. И почерк — изящный, с характерным наклоном — в точности как в её записках.
Воронцов сжал кулаки. Гнев вскипал в груди, но он усилием воли сдержал его. Это не просто ревность. Это месть. Холодная, расчётливая месть отвергнутой женщины.
Он вспомнил, как Анастасия крутилась в свете, как умело плела интриги, как находила слабые места в чужих душах и била точно в цель. И вот теперь его семья, его доверие стали мишенью.

Воронцов замер на мгновение, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Гордость бунтовала, нашептывала отказаться от задуманного, но разум властно требовал действовать.
«Есть только один человек, который поможет мне сейчас, — мысль прозвучала чётко и безжалостно. — И как бы собственная гордость ни туманила голову, как бы ни восставала против, я должен это сделать. Я должен написать ему — иного выхода нет».

«Ваше превосходительство, Николай Михайлович!
Позвольте засвидетельствовать Вам моё глубочайшее почтение и выразить искреннюю надежду, что здоровье Ваше пребывает в надлежащем состоянии.
С большим беспокойством узнал я о недуге, постигшем Ваш дом, и о том, что супруга моя, Ксения Николаевна, вынуждена была покинуть наш дом, дабы быть подле Вас в эти непростые дни. Молю Бога о Вашем скорейшем выздоровлении и об облегчении забот, возложенных на плечи моей жены.
Долг супруга и чувство глубокой привязанности побуждают меня обратиться к Вам с просьбой: позвольте мне прибыть в Ваше имение, дабы лично удостовериться в благополучии Ксении Николаевны и предложить ей свою поддержку. Я виноват перед Ксенией, что не был достаточно внимателен. Теперь, когда она уехала, я осознал: без неё всё теряет смысл. Позвольте мне приехать. Я должен быть рядом с ней. Я осознаю, сколь обременительны могут быть мои притязания в столь трудное для Вас время, однако не нахожу покоя, находясь в неведении о её состоянии. Я выражаю искреннюю надежду сопроводить Ксению Николаевну домой.

К тому же смею добавить: у меня есть одно чрезвычайно важное дело, разрешение которого, как я твёрдо верю, под силу лишь Вам. Это вопрос деликатный и срочный, от которого, быть может, зависит будущее многих. Вашу помощь я бы принял с безмерной, искренней благодарностью — и остался бы перед Вами в глубочайшем долгу, который с радостью постараюсь когда‑нибудь отплатить.
Если же присутствие моё окажется нежелательным или преждевременным, прошу Вас прямо сообщить мне об этом — я беспрекословно подчинюсь Вашему решению.
Остаюсь с неизменным почтением и надеждой на Ваше благорасположение,
Дмитрий Андреевич Воронцов».
Перечитав письмо, Воронцов аккуратно сложил лист, запечатал его сургучной печатью и отложил в сторону. Затем, словно приняв окончательное решение, поднялся, подошёл к камину и бросил в огонь скомканный лист — то самое анонимное письмо, что едва не разрушило его мир.

Пламя жадно обхватило бумагу, пожирая строки клеветы. Дмитрий Андреевич смотрел, как тлеют края, как чернеют буквы, как исчезает последняя тень подозрения. В этот момент он осознал: даже если бы у него были доказательства неверности Ксении, он не смог бы — не захотел — предъявить ей обвинения. Не смог бы смотреть в её синие, как весеннее небо, глаза и спрашивать о предательстве. Не смог бы упрекнуть её, ведь даже мысль о расставании казалась ему невыносимой.
Он сел за стол, закурил. В душе, впервые за долгие дни, затеплилась робкая надежда.

«ждёт ли она меня?, — подумал он. — Или хотя бы позволит мне быть рядом? Остальное — вторично».
Воронцов позвонил в колокольчик, вызывая лакея.
— Отправь это письмо с первым же курьером, — распорядился он, протягивая запечатанный конверт. — и вели закладывать экипаж на завтрашнее утро, я еду в Болдино.
Лакей поклонился и вышел. Дмитрий Андреевич снова сел за стол, взял трубку — и тихо прошептал:
— Жди меня, моя душа. Я еду за тобой.


Автор сценария: Ольга Empire
Художник по костюмам, дизайнер интерьера: Ольга Empire
Фотограф: Ольга Empire

ВЫХОД 19 СЕРИИ «БОЛДИНО» ЗАПЛАНИРОВАН НА 20 апреля в 18:00 по мск.
ВСЕМ БОЛЬШОЕ СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ, БУДУ РАДА ВАШИМ ОТЗЫВАМ И КОММЕНТАРИЯМ! 💗

Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори