О ком грустит М77. Глава 18

Здравствуйте, мои хорошие!
Устраивайтесь поудобнее, мы продолжаем…
Глава 17 здесь

***
Маричка часто подолгу сидела перед зеркалом, задумчиво глядя на своё прекрасное отражение. Неверно было бы предположить, что она любовалась собою – в те минуты, она была погружена в размышления, зачастую носящие философический характер. Она думала о роли красоты в жизни людей, и о том, как часто красота является верным залогом несчастья.

Иногда, просыпаясь, Гийом заставал её перед зеркалом в одной длинной белой рубашке.Она сидела на маленьком стульчике, слегка наклонив голову, смотрела в зеркало, словно ведя беседу с собственным отражением. Чаще всего Гийом молча наблюдал за ней, иногда окликал ласково, заводил разговор.
— Отчего ты со мной, Мари? Отчего не бросишь меня, не ударишь по лицу? Никогда от тебя я не слышал ни слова упрёка, а ведь я причинил тебе ни мало зла. Отчего так, Мари?

Она оборачивала голову, слегка наклоняя её к плечу и, улыбаясь тихой улыбкой, говорила:
— Потому что ты – моё отражение. Ты моё самое лучшее и самое худшее я. Недавно я прочитала удивительный рассказ. Его героиня говорит: «Иногда мне кажется, что мы – перелётные птицы. Нас поймали и посадили в разные клетки». Как хорошо, как тонко! Нас с тобой тоже посадили в разные клетки, Гийом. И сестра твоя, Жозефина, она тоже…

В такие минуты Гийом сжимал кулаки под одеялом, чтобы только не выдать ту боль, что разрывала его грудь, а после он был необыкновенно ласков с ней.

***

Шумел октябрьский дождь. В маленькой комнате было жарко натоплено. Гийом сидел, на маленьком потёртом диванчике, тщетно пытаясь укрыться от одиночества, глядя на то, как Маричка делала замысловатую прическу.
— Мари, — тихо позвал он.
Она обернулась.

— Ты много читаешь, скажи мне, отчего люди совсем разучились любить? Отчего в наше время не осталось места подвигу?
— А что, по-твоему, подвиг?
Гийом пожал плечами:
— В прежние времена из-за любви развязывались войны. Вспомни хотя бы Трою.
— Развязать войну – не подвиг. Подвиг – это каждый день быть рядом. Любить всем своим существом, отдаваясь возлюбленному до капли, не оставляя себе ничего – это и есть подвиг.
— Ты очень умная, Мари.
Маричка отрицательно покачала головой, но промолчала.
— Хочешь кофе?
Гийом растеряно кивнул.
— Вот только закончу убирать волосы.
Она принесла крепкий турецкий кофе, и в комнате стало ещё теплей. Запахло пряностями.
— Отчего ты не уехала со мной тогда?

Мария присела рядом, Гийом, позабыв о кофе, положил голову ей на колени.
— Оттого, что ты и теперь уедешь без меня.
— С чего ты взяла, что я уеду?
— Тебе душно здесь. Тебе нужно вернуться, я это знаю. Тебя ждут нерешенные вопросы.
— Откуда ты знаешь?
— Я не знаю, я чувствую.
— Хочешь знать, что именно?
— Ты хочешь сказать мне?
— Я похоронил там своё сердце.
— Не это.
— Скажи, разве не могли бы мы помочь друг другу?

Маричка отрицательно покачала головой.
— Ты опять не поедешь со мной?
— Нет, там поют другие песни, которых я не знаю. К тому же я не могу оставить отца — он стольким пожертвовал ради меня.
— Тогда позволь мне остаться!
— Нет. Возвращайся, пока не поздно. Ведь Диего – твой сын?
Гийом посмотрел на Маричку изумленно.
— Я видела сон. Та девушка, которую ты «выиграл» в карты… она приходила ко мне во сне…
— Я отказываюсь верить. Как можешь знать ты то, чего не знаю я сам? Диего подбросили в корзинке на кухню без всякой записки…
Маричка печально наклонила голову, словно птичка.
— Прислушайся к себе. Ты ведь и сам это знаешь…
— Ты часто видишь вещие сны?
Маричка кивнула.
— В деревне говорили, что моя прабабка была ведьмой.
Гийом обнял Марию и покрыл её лицо поцелуями.

— Забудь свои страхи, Мари, забудь, что мне сделать, чтобы ты перестала бояться!

Огонь отбрасывал на пол и стены причудливые тени. Мария, вытянувшись вдоль кровати, задумчиво наклонив голову, проводила рукой по волосам Гийома.В этот миг всё существо её принадлежало ему. И не было в тот миг людей ближе, чем эти двое. Они смотрели друг другу в глаза, и каждый уже не ощущал себя самого, а было только огромное чувство умиротворённости, граничащей с блаженством, которое затмевало собой все прочие ощущения. Вместе с её тонкими пальцами его голову покидали все грустные мысли. Как давно ему не было так спокойно, благостно на душе, как бывает только в детстве! Они уже знали, что за счастье всегда приходится платить, но те минуты у камина были бесценны. Гийом пребывал в одном из тех чудеснейших состояний души, когда ход мыслей становится таким тонким, что делается совершенно невидимым. Он даже не мог думать о том, что он счастлив. Да и кто из нас, чувствуя счастье, мог описать его словами? Войди кто-то в тот момент в комнату, ни Мария, ни Гийом, даже не заметили бы его. В этот миг их было двое – только двое на этой полной тревог Земле….
Потом будет рассвет, и Гийом будет курить сигарету за сигаретой, а Мария – сидеть неподвижно возле огня на полу, словно мистическое древнее изваяние. Потом и огонь в камине, и изгиб спины Марии превратятся в воспоминания. Всё это будет потом, а теперь их только двое, и одно дыхание на двоих…
Он закрывает глаза и видит её узкие плечи. Кажется, что прежде чем вдохнуть в это тело жизнь его сделали из Карского мрамора. Её зрачки сужаются до размеров вселенной, и он уже не понимает, где они находятся. Её холодные тонкие пальцы обжигают его горячую грудь, она шепчет что-то, и её дыхание обволакивает его, словно тюлевая занавеска, и он уже ничего не слышит. Чей-то сбившийся с дыхания голос отвечает что-то – неужели его? Он жадно целует её черные, как ночь, ресницы, шею и плечи. С рассветом она превратится в морскую пену, по которой его корабль уплывёт к далёким берегам, откуда ему уж никогда не заключить её в объятья и не коснуться губами её плеча…

Ах, прекрасный менестрель, что за чудную песню ты бы сложил о них! Что за прозрачный минор создал бы твой инструмент!Ты знаешь всё, про морскую пену, про корабли и дальние берега, так расскажи же ему, что во сне она видела Грешека, и с живым или мёртвым они встретятся вскоре…

***
Медленно опускался на землю красный бархатный плащ Флории Тоски. Занавес пал. Маричка прислонилась спиной к нарисованному на стене Капитолию. Руки её дрожали.

— Вам плохо?
Маричка с трудом заставила себя поднять тяжелые веки. Добрые серые глаза смотрели с участием.

— Сейчас пройдет.
Через мгновение оцепеневший зал разразился лавиной аплодисментов.
— Вас просят на сцену, — тихо проговорил живой-невредимый Марио Каварадосси.
Маричка в отчаянии замотала головой.

— Прошу вас. Публика ждёт.
— Ах, за что эта мука! Неужели нельзя без этого?
— Никак нельзя.
Маричка произвела над собой огромное усилие и, опершись на руку актера, вышла на сцену. Благодарность зала не заставила себя ждать. Маричка кланялась, посылая воздушные поцелуи, но боялась посмотреть в зал. Вдруг ей не показалось, и она снова увидит эти глаза? Так может смотреть только он да, пожалуй, сам дьявол. Это не глаза, а горящее чрево ада. Но что за страхи, откуда ему здесь взяться? Его кости, должно быть уже давно сгнили в земле. Каварадосси уходить не спешил, а из зала всё летели цветы и записки. Вдруг Маричку словно ударило плетью, она вздрогнула и подняла глаза. Прямо на неё смотрела пара черных, как уголья, глаз. И тотчас душный зал задышал холодом. Маричка едва устояла на ногах и поспешила скрыться за тяжёлым занавесом. Белая, как полотно, она в изнеможении опустилась на пол.

По ту сторону занавеса толпа всё ещё аплодировала и требовала спеть на бис.
— Вам нельзя здесь оставаться, позвольте, я провожу вас в вашу комнату, — раздался откуда-то сверху участливый голос.

— Ах, Александр, это вы?
Сотни кудрей покачнулись в знак согласия.
Маричка поднялась, и они прошли в её маленькую гримерную.
Там она опустилась на стул, сложив руки на спинку и опустив на них голову. Длинная шаль спустилась с плеча на пол. Александр сел на подоконник, чуть наискосок, так чтобы видеть её и окно, уперев правую ногу в другой край окна, а левую свесив вниз. Молчали. Мягкий свет фонарей золотил листву. Гости разъехались и улица смолкла. Тогда Александр приложил к губам флейту и тихонько заиграл. Маричка смотрела задумчиво на его руки, на вечерний свет, ласкающий его кудри, и тревога уносилась вдаль, туда, где пел у костров свои печальные песни цыганский табор…
— До чего же вы прекрасны! – голос тихий, проникновенный, словно из музыки этой самой сделан. – Ах, до чего же хорошо жить на свете, право!

— Вы влюблены?
— Пожалуй, что так.
— В кого же?
— В Жозефину.
— Жену Петра?
— Да.
— Как жаль….
— …И в вас.
— В меня? Помилуйте!
— Да, в вас. Беда моя в том, что я могу любить нескольких женщин…. Возможно, однажды я встречу женщину, которая будет отражением… нет, композицией всех тех, кого я любил… и тогда мы поженимся и будем счастливы.
— Женитесь на мне.
— На вас? Когда же?

— Вот прямо сейчас. Сею секунду.
— Я только что из Зальцбурга. Там есть чудесная церковь. Такая крохотная и светлая, словно те ясли. В Вене таких нет. Вот бы венчаться там.
— Милый, милый мой, чистый Александр! Отчего бы вам не родиться рыцарем или храбрым мореплавателем? Отчего вы среди нас, гордых, злых, беспощадных?
— Ах, что вы, право. И я грешен.
— В чем же?
— Вот не далее чем сегодня, взял ре вместо ми в первом акте.
Маричка улыбнулась.

— Чудный, чудный мой рыцарь!
А менестрель промолчал. Нет иной правды, кроме серебрящихся листьев, кроме теплой ночи и звездного неба. Элизабет любит грешного Тангейзера, и потому он – прощен.

— Однажды я спросил у брата «Скажи, а кому дарят подарки? Тем, кто их заслужил?» Он задумался на короткое мгновение, а потом сказал: «Скорее наоборот. Вот Гретхен – она любит Поля совсем не потому, что он так уж прекрасен. Вовсе нет. Но если он примет ее Подарок, то, возможно, очень скоро он станет таким». «То есть Подарки даются людям, чтобы они стали чуточку лучше?» — допытывался я. «Они сами или те, кто их дарит. Ведь и Гретхен – не само совершенство, но даря свой Подарок, она становится совсем другой» — был его ответ. Ах, кажется, все бы я отдал, чтобы подарить вам счастье, вы столь прекрасны и столь печальны. Мне бы хотелось хоть чуточку вас утешить.
Маричка улыбнулась.
— Сыграйте мне, мой добрый менестрель. Сыграйте ля-минор.

Продолжение следует…

Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори