О ком грустит М77. Глава 17

Здравствуйте, мои хорошие!
Устраивайтесь по-удобнее, мы продолжаем…
Глава 16 здесь

***
Бывая в Вене, Гийом очень любил заходить к доктору Мартину. Ему очень нравился этот маленький чрезвычайно уверенный господинчик с усами, и, казалось, что именно он должен понять его и даже как бы оправдать. Нельзя сказать, чтобы Гийом чувствовал угрызения совести, отнюдь, но какое-то странное ощущение того, что в его мире и в мире других людей по его вине произошло что-то, чего теперь уже никак нельзя было изменить, оставляло в душе его неприятный осадок.

— А-а, Гийом это вы!
— Быть может, я не вовремя? – у вас усталый вид.
— Пустяки, — доктор лениво махнул рукой. – Вот только что от меня вышла мадам Жюльен. Премилая дама, но, хоть убейте не могу находиться с ней в одной комнате более сорока минут. Хотите кофе?
— Не откажусь.

— Только не просите меня выписывать вам снотворное! Научитесь спать самостоятельно.
— Я хорошо сплю только тогда, когда сплю не один.
— Тогда женитесь. У прочих людей это обыкновенно расстраивает сон, в вашем же, случае, я прописываю это вам, как лекарство.
Гийому чрезвычайно нравилось бывать у доктора. Его чувство юмора было ему понятно, для него доктор всегда находил минутку, чтобы поболтать о том, о сём. А обстановка его квартиры дарила Гийому редкое ощущение защищенности. Вот и теперь доктор попросил свою экономку принести им кофе в кабинет и дружелюбным жестом пригласил Гийома сесть. Сам доктор сидел напротив и медленно, смакуя каждый жест, стал раскуривать сигару. Гийом подумал о том, что его друг умеет, как никто другой, наслаждаться каждым, воистину каждым моментом своей жизни.
— Удивительное дело, — сказал Гийом, глядя на доктора с улыбкой. – Вы лечите людей, а сами дымите, как паровоз, как бы сказал мой дедушка.

— Видите ли, мой друг, я много лет практикую и мои клиенты небедные люди.
В глазах Гийома по-прежнему читался вопрос. Доктор улыбнулся и продолжал:
— Состоятельный человек может позволить себе одну-две любимые болезни.
— Чудесно. А я, видите ли, дорогой доктор, с сегодняшнего дня беден, как церковная крыса.
Доктор Мартин удивленно вскинул брови, но в это время в кабинет вошла экономка с серебряным подносом в руках. Когда она вышла, доктор, наливая горячий ароматный кофе, с улыбкой спросил:
— Что же вы натворили, друг мой?
Гийом потер лоб рукой:

— Сам не знаю. Просто проснулся сегодня утром и подумал «что у меня есть?» И понял, что ровным счетом – ничего. Я беден, как церковная крыса. Кто выдумал это выражение – не знаю, но оно восхитительно, вы не находите, доктор?

— Я нахожу, что у вас расстроены нервы, и из вас бы вышел недурной писатель. В наше время много дурных, а вот не дурные, напротив, встречаются крайне редко.
— Нервы? У меня? Я сейчас лопну от смеха.
— Напрасно, Гийом, напрасно. Нервы – на сегодняшний день – это болезнь каждого порядочного человека.
— Ах, доктор, это, оказывается, ужасно приятно быть непорядочным человеком. В наш век это не каждый может себе позволить.
Кофе приятно согревало Гийома изнутри, а теплое летнее солнце щекотало его щеку. Он был в превосходном настроении и был готов просидеть у доктора хоть до самого утра, наблюдая, как за окном небо меняет свои наряды.
— Вы провели эту ночь с красивой женщиной?
Гийом, едва не поперхнулся кофе. Он вытаращился на доктора и несколько секунд молчал.
— Вы дьявол, доктор Мартин?
— Нет, я врач.
— Нет, вы — Мефистофель, честное слово!
Доктор курил, солнечный кот сидел у него на плече и тихонько чихал. На секунду Гийом подумал о солнечном коте, о Безу, о Марии, зажмурился, потом залпом допил кофе и налил себе ещё.
Откуда-то издалека донесся голос доктора:
— Я хочу дать вам непрошеный совет, г-н Миньон. Запомните очень важную вещь: женщина всегда даст вам больше, чем вы ей. Вы подарите ей ночь – она вам подарит ребенка, вы подарите ей время – она подарит вам свою жизнь, вы подарите ей улыбку – она подарит вам своё сердце.
— Как было бы чудесно, если б у меня был ребенок, — сказал Гийом очень тихо, почти про себя, но доктор услышал его.
— Вы бы хотели иметь сына?
— Сына или дочку – все равно.
— В этом есть большая разница, мой друг. Хотя у обоих бывает невроз, среди женщин, в наши дни, к тому же нередко встречается истерия, но велика вероятность, что скоро начнется война, а когда она закончится – женщина снова станет намного важнее мужчины.
— Я обожаю вас, доктор.
— Хотите сделать мне подарок, Моро?

— С огромным удовольствием.
— Напишите для меня эпитафию.
— Вы с ума сошли!
— Нет, для человека, который по десять часов в день проводит среди истериков и неврастеников, я ещё вполне адекватен. Просто, прежде чем отправиться в мир иной, я бы хотел знать, что будет написано на моей гробовой доске. Что в этом такого? Да, я тщеславен и склонен полагать, что у вас это получится просто замечательно. Кому-нибудь я бы не доверил столь важного дела. Что-нибудь лаконичное и запоминающееся. Вроде «лежал бы ты – читал бы я». Обещаете?
— Если это вам доставит удовольствие.
— Преогромное, мой друг. Ещё кофе?

— Видите ли, доктор, я всё пытаюсь уловить суть. То что происходит вокруг меня не находит себе места в моей картине мира – оно не противоречит ей и в то же время не является необходимым для неё условием. Что вы на это скажите, доктор, что я совсем плох?
— Скажу, что вы слишком много читаете.
— И вы находите это пагубным?
— Для вас, в некоторой степени да.
— Как вы считаете, доктор, мне следует уехать?

Доктор Мартин внимательно посмотрел на француза. Солнечный кот на его плече сощурился и задумался.
— Я считаю, что человек должен бороться только за то, что ему дорого. Бороться за чужие идеалы не то что нет смысла, а даже в некоторой степени бесчестно. Есть вещи, ради которых стоит уехать на край света.
— Многие скажут что это – любовь. Если бы мой зять Петр был бы доктором, он бы выписывал вместо порошков и пилюль любовь – всем без исключения! Любовь – лучшее лекарство, считает он.

— Бросьте, Гийом. Любовь – обладает почти тем же химическим составом, как и те порошки, что я выписываю своим пациентам.
— Теперь мне нисколько не удивительно, почему вы не женаты. Вы слишком хорошо разбираетесь в составе любви, доктор!
— Издержки профессии и в некоторой степени – воспитания. Я рано лишился отца, и вокруг меня всегда было очень много женщин всех возрастов и оттенков кожи.
Солнечный кот улыбался, предвкушая, как расскажет об этом разговоре – Безу. Котам сплетни не заменяют кошек, но всё же очень приятны…

***

Было тридцать первое июля. Безу умел считать до тридцати одного. Это было очень удобно, и он совершенно не понимал, зачем ему, скажем, уметь считать до тридцати двух или, что уж совсем чересчур, до ста. В любом даже самом длинном месяце только тридцать один день, в году так и всего двенадцать месяцев, а дольше тридцати одного года, как ни печально, коты не живут…

Художник вынимает мольберт, художник рисует вечер. Художник верит, что города – нет, есть только кисти и краски. Он рисует парк, накладывает тени и спускаются сумерки. Он рисует скамейку, аллейку и дамскую шляпку – она невысокая, худенькая, похожа не женоподобного мальчишку. Рисует шляпу – под шляпой кудри – он стройный, высокий – она едва достает ему до плеча. Рисует волосы, гладкие, шарф на шее – он чудаковат, но очень красив, особенно в профиль. Идут трое.
Художник взмахивает кистью и исчезает второй. Маленькая и красивый смотрят на старый вяз. Он говорит что-то, она смеётся. Художник достает розовую краску и возвращает второго – с цветами.Он прячет глаза под шляпой, а шляпка – улыбку. Художник сгущает сумерки, а им всё нипочем – они говорят о каватине, о шарфе Мюзеты, о каких-то стихах и о чьей-то кузине. Художник проводит их по аллейке, осторожно подрисовывая ветерок…. Тсс! Слышите? – Поют…

Продолжение следует…


Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори