О ком грустит М77. Глава 9

Здравствуйте, мои хорошие!
Устраивайтесь поудобнее, мы продолжаем…
Глава 8 здесь
***
— Представь, сколько людей на свете живут и не знают про M77, что ты на это скажешь?


Что может ответить кот, у которого спрашивают про M77? Многие бы на месте кота ответили, что, мол, да очень огорчительно. Но Безу был не так прост. Он-то, конечно, знал про M77 больше самого Иоганна Себастьяна, по крайней мере, он так думает, но он был достаточно мудр, чтоб снисходительно относиться к незнающим. Быть снисходительным к чужим причудам ужасно приятно. Взять хотя бы этот концерт, который хозяин повторяет без устали, пытаясь написать последний такт. Безу-то точно знает, что секрет всего произведения скрыт именно в M77, но он тактично молчит, если хозяин догадается сам, ему будет гораздо приятней.
Безу глядит в окно и видит двух голубей. Белого и серого. Он хорошо знает обоих. Белая голубица, нареченная Изольдой, отбилась от своей стаи шестнадцатого мая, в день Святого Непомука. Она мечтала о вольном ветре и любви, ей казалось, что в стае серых она сможет обрести свободу и новый дом. Но своей среди чужих ей не суждено было стать – белый голубь – голубая кровь, не смог ужиться среди уличных бродяг. Серый голубь – Тристан, отказался от своих друзей ради Изольды, которую не приняли в стаю. Обо всем этом Безу прекрасно осведомлен. Он глубоко убежден, что каждому из них следовало бы оставаться в своем доме, но, увы, птицы не были так мудры как старый кот. Точно так же, если бы его спросили, он бы сказал, что Александр на него вовсе не похож, и Гийом как всегда сделал что-то необъяснимое, но, несомненно, мудрое, увезя сестру в Париж.

Петр, волнуясь, встаёт, и, сделав круг по комнате, подходит к шкафу. На свет появляется галстук – сегодня вечером Петр играет Шуберта – к этому композитору он относится с особым трепетом. Петр не умел завязывать галстуки, а потому спустя четверть часа, проведенную в муках перед зеркалом, он впервые за последнюю неделю пожалел, об отъезде своей супруги.

Большие настенные часы ясно дали понять, что час отправления уже близок – Петр любил приходить в театр заранее, а потому он решил взять галстук с собой, в надежде, что кто-нибудь из музыкантов ему поможет.
Лето шагало в ногу с Петром, заглядывая повсюду, словно любопытный пёс. Вена цвела, звала в свои сады и парки, а где-то совсем рядом, стоило только уйти с шумных центральных улиц, начинался Дунай. На площади перед зданием Народной Оперы, Петр увидел Карла.
Петр подумал о том, как было бы здорово, если бы Карл умел завязывать галстуки.

— Разве ты не заметил, что я всегда ношу бабочки?
— Пожалуй.
— А это оттого, друг мой, что я не женат.
Карл улыбается – улыбаются и его лучистые глаза. Петр давно замечал, что когда он играет, то всегда улыбается, вот точь-в-точь как теперь.

Они усаживаются на скамейку, сказав себе, что ждут Александра, хотя он мог уже давно находиться внутри. Солнце жгло спину и от этого медовое тепло приятно разливалось по телу. Карл был красив и рассеян, словно они и не собирались сегодня играть Шуберта. Петр смотрел на друга и удивлялся – он никак не мог понять, отчего он так спокоен. Самого его терзало смутное волнение, словно он не играл очень-очень давно и теперь вновь должен был выходить на сцену. Но причина была в другом, сегодня на сцене будет не он, а она и он чувствовал, как волнуется за неё. Карл сидел, вертя между губ шиповник, рассказывая о своей квартирной хозяйке. Петр молчал, и слушал, наслаждаясь солнцем и чуть-чуть – своим волнением. Вдруг раздвинув дрожащий жаркий воздух, показался Александр; он улыбнулся, подходя ближе и обнаруживая себя настоящим, а Петру так бы хотелось, чтобы он был сделан из летнего воздуха и аромата шиповника, продлевая тем самым бесценные минуты наслаждения.

Но Александр был самый что ни на есть настоящий, насколько может быть настоящим менестрель – кожаный, в белом костюме, с черным чехлом в руках, а значит – это флейта и сегодня они всё-таки будут играть Шуберта, а она, она будет петь. Петь Шуберта.
Александр тоже не умел завязывать галстук.


Времени до начала концерта было достаточно, и Петр, выскользнув из репетиционного зала, пошёл по служебному коридору, поддаваясь какому-то неясному стремлению. Влекомый смутным ощущением предчувствия чего-то необыкновенного, даже чудесного, он шёл, рассеяно глядя по сторонам и улыбаясь. Так он дошёл до гримерных. Дверь была приоткрыта.
Петр сделал шаг и замер. Спиной к нему сидела стройная женщина в тёмно-зеленом шелковом платье с огненно-рыжими волосами, разбросанными по плечам. Петр глядел жадно, словно видел Маричку впервые. Она оглянулась, улыбнулась ласково.

Петр захватил побольше воздуха в легкие и тихо сказал:
— Боже, какая же вы красивая.
Маричка, обратив взор к зеркалу, словно ища в нём доказательства словам Петра, грустно покачала головой:
— Красивые женщины редко бывают счастливыми.

— Счастье – это миг, секунда, а красота – перманентное состояние. Это как сыгранная симфония и музыкальная гармония.
— Красота – это и дар и проклятье.
Петр смотрел на неё боясь отвести взгляд, словно, стоило ему отвернуться, как прекрасное видение исчезло бы навсегда. А Маричка смотрела на него, с тихой нежностью, словно мать на ребёнка.
— Давайте сюда ваш галстук, — сказала она.
Петр рассеяно посмотрел на галстук, зажатый в руке – он совсем забыл о нём.
— Подходите ближе, не бойтесь, я не фарфоровая.

Маричка встала и оказалась так близко, что Петр почувствовал тонкий аромат травы, исходивший от её волос.
Она сделала несколько движений, и галстук сложился в элегантный узел.
— Так-то лучше.

Петр на миг потерял всякое ощущение места и пространства, превратившись в чувство, лишённое телесной оболочки. Обретя себя, он с удивлением обнаружил, что ширма по-прежнему стоит на витых ножках, в зеркале отражаются многочисленные стеклянные флакончики и цветные бумажные коробочки, напоминающие таинственные предметы из лаборатории алхимика, а оба они – он и Маричка – по-прежнему стоят на полу и глядят друг на друга.
— Мне нужно сделать причёску, не возражаете?
— Нет-нет, что вы. Мне уйти?
— Отчего же, вы можете остаться, если хотите.

Конечно же, Петр хотел остаться. Он присел на краешек стола, стоящего рядом с ширмочкой, чуть позади места, где сидела Маричка, так, что он видел её со спины. Он смотрел, как заворожённый пытаясь подглядеть выражение её красивого лица, отражающегося в зеркале. Тонкие пальцы её, унизанные кольцами, легко справлялись с тяжелыми прядями, отливающими медью. Казалось, она не замечала присутствия Петра. Руки её летали, подхватывая шпильки, и Петру казалось, что она укротительница змей, играющая на флейте.
«Вот, кажется, так бы и сидел, сидел до скончания веков», — подумал Петр, не отводя взгляда от Марички, которая, тем временем, уже заканчивала свой туалет.
Эта маленькая комнатка, где повсюду стояли цветы и носились ноты, казалась ему картонной коробкой из-под конфет, проложенной тонкой бумагой, насквозь пропитавшейся всеми её ароматами.

— Я готова. Идёмте.

Петру очень не хотелось покидать маленькую гримерную, но концерт не ждал, а музыку он всё-таки любил превыше всего.
…Весь вечер он играл словно в бреду, и никогда прежде он не играл Шуберта лучше, да и вообще не играл лучше….

Концерт был окончен. Петр прошёл за кулисы и вышел из театра одним из первых. Он стоял возле служебного входа и ждал. Тёплый воздух спускался к земле, птицы летали низко – быть грозе. Петр слушал их разговор, вплетая в его мелодию взволнованный стук своего сердца, рождавшего прекраснейшую полифонию.
Музыканты выходили поодиночке и группами, шумно прощались с Петром и их голоса тоже рождали свои темы, тоже вплетались в инвенцию вечера. Он непременно впишет их в свой второй соль-минорный концерт,… да и ещё этот запах…тонкий, чуть пряный…. Очнувшись, Петр увидел, как она спустилась с лестницы и собиралась повернуть за угол, он проворно сбежал со ступеней и окликнул её:
— Фрау Мария!
Маричка оглянулась. Последний луч солнца запутался в её волосах, освещая их изнутри. Это было так невообразимо красиво, как не писал ещё ни один художник, так красиво, что на секунду ему стало жутко.

Она слегка наклонила голову набок и тихо сказала:
— Вы хотите меня проводить?
— Если позволите.
Они шли не спеша, почти не разговаривая, Петр внимательно вслушивался в шелест её бархатной юбки, превращая его в нежные ре-минорные ноты. Тоника. Доминанта. Тоника. У каждого аккорда должно быть своё разрешение и почти всегда это – тоника.

— Я очень люблю русские романсы. Русский язык такой богатый, тягучий, словно мёд, вы не замечали? Он немного похож на мой родной…мой отец говорит…
Отец… Субдоминанта.
— … что мне следовало бы положить на ноты песни моей родины,… но я совсем не знаю композицию,… я пою по наитию, мсье Моро считает…
Гийом…. Доминанта.
— ….что мне не хватает образования,… может быть, вы могли бы мне помочь… ведь вы же пишете?..
Я?…. M77.
— Я была бы вам очень благодарна…
Она…. Тоника.
— Вот мы и пришли.

В кабачке «Эстерхази» ещё горели огни. Люди сидели на улицах за деревянными столами, пахнущими пивом и жареным мясом, громко разговаривая о чём-то.… Петр поднял голову. В окне спальни горел свет. Мимо них прошла какая-то парочка. Взглянули понимающе. Отчего-то в этот миг Петру стало так неописуемо хорошо, что, когда зелёное платье Марички исчезло за дверью парадной, он, почувствовав волчий аппетит, не раздумывая, спустился в кабачок, и долгое время сидел под раскидистым платаном за кружкой отменного венского пива с гуляшом.



Было поздно. Звезды с любопытством глядели на землю. Он шёл домой чуть пьяный и совершенно счастливый с мыслью о том, что он всенепременно всё расскажет Безу.

Они долго стояли у окна – кот и музыкант, глядя на прошитое звездами небо…. Безу ощущал счастливое тепло хозяина и ему самому это очень нравилось.
— Будет гроза, дружище.
Будет. Конечно, будет, да ещё какая. Но это потом, не теперь. Теперь свет звезд, тепло и близость. Кот и музыкант. Тоника. Доминанта. Тоника.
В ту ночь Петр долго не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок, он все пытался уловить в воздухе шлейф её таинственных восточных духов, таких волшебных, легких, отдающих травой, таких не похожих на «сундук Марии Медичи»…. Но более всего прочего его волновало другое — в этой цепочке, что родилась в его голове сегодня вечером, очевидно, не хватало одного звена – доминант терц-кварт аккорда. Но отчего-то ему всё время казалось, что не хватает – уменьшенного трезвучия. Петр всегда его немного побаивался – оно напоминало ему зеленоватую широкую реку без дна, которую нужно переплыть. В М77 всегда был берег – трезвучие же тянуло в омут…. Уже светало, когда тяжелые веки Петра сомкнулись, а в его голове по-прежнему носились сотни звуков, аккордов, трезвучий, переплетаясь между собой и затягивая в свои сети…

Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори