Подлинная история Зорро, глава 1

Пролог и краткая историческая справка (а также мои оправдания) здесь.
Волна ударяла в деревянный борт судна, мягко покачивало, доносились крики чаек — на горизонте виднелся берег. На палубе звенела сталь: капитан и один из пассажиров кружились в тренировочном поединке. Шпаги мелькали, как молнии. Капитан был искусным фехтовальщиком, однако последние несколько минут перешёл в глухую оборону, и соперник постепенно теснил его к двери рубки.
— Сдаюсь! Вы прекрасно фехтуете, дон Диего!
— Благодарю вас! Приятно встретить сильного соперника, капитан!
— С вашего позволения я вас оставлю, через два часа мы прибываем в Монтерей.
Дон Диего ответил на поклон и вернулся в свою каюту, где его слуга упаковывал вещи перед высадкой на берег. Теперь мало кто опознал бы в этом молодом человеке тощего замарашку, в дождливую ночь ютившегося в подворотне: за минувший год он изрядно поправился, а одет был даже с лёгким щегольством. Правда, роста он был небольшого, и приятели хозяина в глаза и за глаза называли его Коротышкой, но он не обижался. Вернее, перестал обижаться с тех пор, как дон Диего объяснил, что это они от зависти — ведь такого замечательного слуги ни у кого из них нет, не было и не будет. И тут он был совершенно прав, друзья ему завидовали. Во-первых, Бернардо — таково было имя Коротышки — оказался весьма неглупым и расторопным малым, он был аккуратен, предусмотрителен и исполнителен, а что ещё надо от хорошего слуги? И, во-вторых, были у него ещё две особенности: он был по-собачьи предан хозяину и совершенно не болтлив. Последнее свойство поначалу привело Диего в замешательство, он решил было, что Бернардо глухонемой, но тот жестами старательно показывал, что слышит прекрасно, хотя и не говорит. Это было удивительно, но после один знакомый студент-медик разъяснил Диего, что так бывает, и даже в порядке опыта попробовал лечить Бернардо, так что в конце концов тот начал убегать едва завидев недоученного эскулапа, и Диего настоял на прекращении лечения. К тому же они с Бернардо отлично общались и так — Коротышка весьма искусно объяснялся при помощи жестов и пантомимы, а изобретательный ум Диего скоро подсказал ещё один способ — письмо. Правда, тут выяснилось, что Бернардо неграмотен, и хозяин с энтузиазмом принялся учить его. Ученик оказался способным и скоро овладел грамотой, однако переписываться они так и не начали, поскольку за время обучения Бернардо грамоте Диего отлично выучился понимать его и так. И даже находил подобную умственную гимнастику полезной.
— Да, Бернардо, скоро сойдём на берег, — ответил Диего на немой вопрос слуги, — и, знаешь, друг мой… я хочу с тобой посоветоваться. Вот, прочти это.

Бернардо взял из рук хозяина письмо, которое тот носил при себе с момента отъезда из Испании. Письмо было от дона Алехандро, отца Диего, Бернардо было известно об этом, но полного содержания письма он не знал. А известия были тревожные. Бернардо не бывал нигде дальше предместий Мадрида, о Калифорнии до прошлого года вообще представления не имел. Но сейчас по рассказам Диего вполне представлял и жёлтую поросшую кустарником равнину, где паслись огромные стада коров и табуны лошадей, и мутные источники, из которых пил скот, и вонючие смоляные ямы, в которых нередко гибли неосторожные животные, и белые стены гасиенд, среди которых гасиенда де ла Вега была самой большой и богатой, и шумный Пуэбло де Нуэстра Сеньора ла Рейна де лос Анджелес в полутора часах пути от гасиенды, где стоял военный гарнизон на случай нападения индейцев (которых Бернардо представлял довольно смутно и несколько трусил). Вот этот гарнизон, вернее, его начальник, капитан Монастарио, комендант пуэбло, как раз и был поводом для беспокойства. Пользуясь удалённостью Лос Анджелеса от резиденции губернатора (она располагалась в Монтерее), капитан Монастарио завёл во вверенной ему области драконовские порядки, бесконтрольно повышал налоги, за малейшую попытку протеста бросал людей в тюрьму, одним словом, вёл себя как настоящий тиран. Дон Алехандро всерьёз задумывался о необходимости принятия решительных мер борьбы с Монастарио, и надеялся, что сын станет ему помощником в этом начинании.
Бернардо дочитал письмо и уставился на хозяина с недоумением.
— Да, я тоже не очень понимаю, как быть, — согласился Диего.
Бернардо решительно нахмурился и изобразил, что протыкает кого-то шпагой.
— О, так было бы проще всего, дружище, но я не уверен, что нам удастся это сделать. Монастарио наверняка осторожен, к тому же отец пишет, что на въезде в пуэбло действует таможенный досмотр строже, чем в порту Монтерея, и оружие могут даже конфисковать! Нет, тут нельзя действовать наскоком.
Бернардо приуныл и задумался, но скоро лицо его озарилось счастливой улыбкой: он подал хозяину одну из книг, которые они везли для настоятеля миссии Сан-Габриэль, гитару, и изобразил восторг до того неподдельный, что знай Диего его похуже, испугался бы за его рассудок.
— Ты хочешь сказать, что я должен выставиться дураком? Прикинуться этаким восторженным книгочеем, мирным и совершенно безвредным с любой точки зрения? — догадался Диего, — Гениально! Если не можешь быть львом — стань лисой! Именно так мы и поступим! Только вот это, — Диего указал на ещё не убранные призовые кубки и медали, полученные им за победы в фехтовании, — всё придётся выбросить.
Бернардо пришёл в отчаяние. Он сгрёб кубки в охапку и жалобно посмотрел на хозяина. Его победами он очень гордился, и расстаться с наградами никак не желал.
— За борт! — Диего открыл иллюминатор, — От этих наград нам будет больше проблем, чем славы. Так что не рассуждай! — и когда кубки один за другим канули в океанские воды, добавил, — И медаль тоже! Я видел, как ты спрятал её под жилет. Или ты хочешь мне неприятностей?
Неприятностей Бернардо не хотел и с сожалением расстался с последней реликвией. Эту медаль дон Диего получил из рук короля, и Бернардо особенно ею гордился.
Через час на берег сошёл щеголеватый молодой человек в сопровождении слуги — для пользы дела Бернардо предложил прикинуться глухонемым и к тому же туповатым, чтобы совсем уже не возбуждать ни у кого никаких подозрений.

Регулярный дилижанс из Монтерея прибывал в Лос Анджелес после полудня, и был на въезде в город остановлен военными. Диего и Бернардо переглянулись — всё было в точности, как писал дон Алехандро. Диего с грустью подумал, что за время его отсутствия родина изменилась сильнее, чем он ожидал. Выйдя из кареты он обнаружил, что кое-что в Лос Анджелесе всё же осталось прежним: гарнизонными солдатами командовал сержант Гарсиа, которого Диего помнил столько же, сколько себя, и за это время сержант мало изменился, разве что располнел ещё больше, хотя больше, кажется, было уже некуда — он и так был почти квадратным. Сержант Деметрио Лопес Гарсиа был бы образцовым военным — храбрый, исполнительный, хотя и туповатый — если бы не чрезмерное пристрастие к вкусной еде и ещё того более сильная страсть к выпивке, за которой следовала некоторая неряшливость. Сам про себя сержант иногда говорил, что всему виной его слишком широкая душа — ей было бы тесно в менее объёмном теле. Человеком он был добрым, весёлым, искренним и простодушным, как дитя. И его бесхитростная радость при виде старого знакомца немного смягчила тяжёлое впечатление Диего от возвращения на родину. А особенно его порадовало, что сержант не стал орать на весь пуэбло: «Как вы выросли, дон Диего!», почему-то все монтерейские знакомые начинали разговор именно с этой фразы, и она уже стала Диего слегка бесить. Хотя он понимал, что они правы — его самого поразило, насколько повзрослели те из знакомых, кого три года назад можно было назвать детьми не рискуя обидеть.

— Дон Диего, как я рад вас видеть! — сержант Гарсиа был привычно небрит и столь же привычно улыбался от уха до уха, — Разве ваша учёба уже закончилась? Кажется, вы должны были пробыть в Испании ещё два года?
— Мой отец решил, что так будет лучше, — осторожно ответил Диего, помня о предостерегающем письме отца и ещё не определившись, чего ждать от сержанта.
— Ну тогда конечно, — важно кивнул сержант, как и все местные жители очень уважавший дона Алехандро, — я сейчас доложу коменданту о вашем приезде и… э… боюсь, дон Диего, я вынужден буду просить вашего разрешения на досмотр багажа… это просто формальность, извините!
— Но ведь багаж уже прошёл таможню! — притворно удивился Диего, — Но, впрочем, порядок есть порядок. Приступайте, сержант. Я сейчас дам распоряжения слуге, он вам поможет, — тут он принялся корчить Бернардо рожи и размахивать руками, указывая поочерёдно на сундуки, сержанта, себя и самого Бернардо.
— Что вы делаете, дон Диего?! — изумился сержант.
— Я же сказал: даю распоряжения слуге… о, простите меня, сержант, я забыл пояснить, что мой бедный Бернардо глухонемой от рождения. Но он отличный слуга!
Бернардо в подтверждение его слов улыбнулся так глупо, как только мог, полез на карету отвязывать дорожные сундуки и половину тотчас с грохотом уронил едва не на голову сержанту. Тот отскочил с проворством, невероятным для его толщины, и поспешил к коменданту.

Капитан Энрике Санчес Монастарио был красивый мужчина в полном расцвете сил, единственное, что его портило — это взгляд. Вроде бы ничего особенного, но порой его синие глаза казались глазами хищного кречета, изготовившегося к броску. Вот уже почти год, как он был назначен комендантом Лос Анджелеса и окрестностей, и за это время он успел восстановить против себя всё население вверенной ему области. Он мечтал стать богатым человеком — и в этом желании не было ничего противоестественного, если бы не энтузиазм, с которым новоиспечённый комендант принялся за дело, полагая совершенно неважным, что и кто о нём подумает. Главное — вовремя усмирять недовольных, благо к его услугам был гарнизон, да не допускать, чтобы слухи о его делах дошли до губернатора. Последнее было достигнуто проверкой всей выходящей за пределы Лос Анджелеса корреспонденции, и капитан сожалел, что не додумался сделать это с самого начала своей службы на новом посту. Да он и теперь не додумался бы, но привезённый им из Мехико юрист — лиценсиат Пинья — подсказал. Этот лиценсиат был вообще отъявленным мошенником и негодяем, и капитан в глубине души презирал его, но держал при себе, пока нуждался в его услугах — а никто лучше Пиньи не умел вывернуть законы наизнанку, чтобы белое стало чёрным, а чёрное белым. Последнее подобное дело было затеяно против дона Игнасио Торреса — одного из богатых ранчеро, соседа де ла Вега. Именно его письмо к губернатору с жалобой на произвол Монастарио было первым, которое вскрыл лиценсиат Пинья, проверявший выходящую из пуэбло почту. Поначалу он ничего не придумал, только испугался и побежал к коменданту, но тот быстро приекратил трусливую истерику своего помощника и велел тому пошевелить мозгами и придумать, как сделать так, чтобы если вдруг жалоба Торреса и дошла бы до губернатора, его слово не имело бы силы.
— Государственная измена… — проблеял Пинья первое, что пришло ему в голову.
— Отлично! — хищно улыбнулся капитан. Государственные дела находились в ведении военного суда и не подлежали рассмотрению гражданскими властями, таким образом ни алькальд, ни кто-либо другой не могли вмешаться в судьбу сеньора Торреса, а его поместье и имущество конфисковывались и отходили тому, кто раскрыл заговор. То есть капитану Монастарио.
Вот так и получилось, что в то самое время, когда Диего де ла Вега возвращался на родину, его соседа Игнасио Торреса везли под арестом в гарнизонную тюрьму.
… Вообще, мне герои этой истории всегда казались несколько иного возраста, чем актёры фильма — ладно Гай Уильямс, он в 33 неплохо выглядел, но Бернардо был примерно ровесником Диего, а Диего было лет 18 в том памятном 1820 году, сержанту Гарсии же, на мой взгляд, должно быть около 50 лет. Но так или иначе, если читателям угодно, то продолжение следует...

Смотрите больше топиков в разделе: Болталка и разговоры обо всем: жизнь, общение, флудилка