Ольга
9 мая 2025
Цитаты из книги «У войны не женское лицо».
«Как они встречают меня?
Зовут: «девочка», «доченька», «деточка», наверное, будь я из их поколения, они держались бы со мной иначе. Спокойно и равноправно. Без радости и изумления, которые дарит встреча молодости и старости. Это очень важный момент, что тогда они были молодые, а сейчас вспоминают старые. Через жизнь вспоминают – через сорок лет. Осторожно открывают мне свой мир, щадят: «Сразу после войны вышла замуж. Спряталась за мужа. За быт, за детские пеленки. Охотно спряталась. И мама просила: “Молчи! Молчи! Не признавайся”. Я выполнила свой долг перед Родиной, но мне печально, что я там была. Что я это знаю… А ты – совсем девочка. Тебя мне жалко…».»
«Один раз женщина (летчица) отказалась со мной встретиться. Объяснила по телефону: «Не могу… Не хочу вспоминать. Я была три года на войне… И три года я не чувствовала себя женщиной. Мой организм омертвел. Менструации не было, почти никаких женских желаний. А я была красивая… Когда мой будущий муж сделал мне предложение… Это уже в Берлине, у рейхстага… Он сказал: “Война кончилась. Мы остались живы. Нам повезло. Выходи за меня замуж”. Я хотела заплакать. Закричать. Ударить его! Как это замуж? Сейчас? Среди всего этого – замуж? Среди черной сажи и черных кирпичей… Ты посмотри на меня… Посмотри – какая я! Ты сначала сделай из меня женщину: дари цветы, ухаживай, говори красивые слова. Я так этого хочу! Так жду! Я чуть его не ударила… Хотела ударить… А у него была обожженная, багровая одна щека, и я вижу: он все понял, у него текут слезы по этой щеке. По еще свежим рубцам… И сама не верю тому, что говорю: “Да, я выйду за тебя замуж”.
Простите меня… Не могу…».»
«У войны не женское лицо»
Документально-очерковая книга белорусской писательницы, лауреата Нобелевской премии по литературе 2015 года Светланы Алексиевич.
В этой книге собраны рассказы женщин, участвовавших в Великой Отечественной войне. Название книги — начальные строки из романа белорусского писателя Алеся Адамовича «Война под крышами» (1960). Составляет первую часть художественно-документального цикла «Голоса утопии».
И война и победа имеют разную цену для мужчин и для женщин.
И войны развязывают мужчины.
«Но историю войны подменили историей победы.»
Я бы рекомендовала женщинам присмотреться к «четырём женским сменам» и в мирное и в военное время.
А, так, конечно, с Праздником всех, кто празднует.
Смотрите больше топиков в разделе: Культура, кино и традиции: факты, истории, биографии
«Как они встречают меня?
Зовут: «девочка», «доченька», «деточка», наверное, будь я из их поколения, они держались бы со мной иначе. Спокойно и равноправно. Без радости и изумления, которые дарит встреча молодости и старости. Это очень важный момент, что тогда они были молодые, а сейчас вспоминают старые. Через жизнь вспоминают – через сорок лет. Осторожно открывают мне свой мир, щадят: «Сразу после войны вышла замуж. Спряталась за мужа. За быт, за детские пеленки. Охотно спряталась. И мама просила: “Молчи! Молчи! Не признавайся”. Я выполнила свой долг перед Родиной, но мне печально, что я там была. Что я это знаю… А ты – совсем девочка. Тебя мне жалко…».»
«Один раз женщина (летчица) отказалась со мной встретиться. Объяснила по телефону: «Не могу… Не хочу вспоминать. Я была три года на войне… И три года я не чувствовала себя женщиной. Мой организм омертвел. Менструации не было, почти никаких женских желаний. А я была красивая… Когда мой будущий муж сделал мне предложение… Это уже в Берлине, у рейхстага… Он сказал: “Война кончилась. Мы остались живы. Нам повезло. Выходи за меня замуж”. Я хотела заплакать. Закричать. Ударить его! Как это замуж? Сейчас? Среди всего этого – замуж? Среди черной сажи и черных кирпичей… Ты посмотри на меня… Посмотри – какая я! Ты сначала сделай из меня женщину: дари цветы, ухаживай, говори красивые слова. Я так этого хочу! Так жду! Я чуть его не ударила… Хотела ударить… А у него была обожженная, багровая одна щека, и я вижу: он все понял, у него текут слезы по этой щеке. По еще свежим рубцам… И сама не верю тому, что говорю: “Да, я выйду за тебя замуж”.
Простите меня… Не могу…».»
«У войны не женское лицо»
Документально-очерковая книга белорусской писательницы, лауреата Нобелевской премии по литературе 2015 года Светланы Алексиевич.
В этой книге собраны рассказы женщин, участвовавших в Великой Отечественной войне. Название книги — начальные строки из романа белорусского писателя Алеся Адамовича «Война под крышами» (1960). Составляет первую часть художественно-документального цикла «Голоса утопии».
И война и победа имеют разную цену для мужчин и для женщин.
И войны развязывают мужчины.
«Но историю войны подменили историей победы.»
Я бы рекомендовала женщинам присмотреться к «четырём женским сменам» и в мирное и в военное время.
А, так, конечно, с Праздником всех, кто празднует.
Смотрите больше топиков в разделе: Культура, кино и традиции: факты, истории, биографии
Обсуждение (45)
Спасибо.
Ответить на него или написать письмо этому автору.
Такого рода комментарий и поведение лично я считаю некрасивым, мелочным и довольно «крысиным» поступком — напакостить и убежать.
Увы.
Сожалею, что это приходится видеть другим читателям в комментариях к моему топику.
Спасибо за поздравление — праздную.
Она была написана в 1980х почти за десять лет до распада СССР.
И я не беру на себя обязательства быть информированной обо всех перипетиях всех авторов с 1990х — там такой миксер, что трудно предположить, кто во что свернул и по каким причинам.
И за чужие психотравмы тоже не несу, а тут «из-под ковриков полезло», да ещё и без согласия «отвечать за базар».
Для меня важна не автор — а то, что она вынула тогда из уже несколько тошнотворного, опасного благолепия.
Спасибо за понимание.
Я тоже, хотя и по-своему.
Дед никогда не говорил о войне, только нёс ужас, и служил на восточном фронте, который во многом не считался, и те, кто воевал там до Рейхстага, ну, никак не дошли.
Одна из бабушек пережила двойной голод — конец 1920х и 1940е — я до сих пор работаю с наследием того страха.
И другая бабушка «просто» работала с 12 лет — управляла комбайном, хотя бы ужаса оттуда не несла.
Такое вот «ничего личного».
Интересно же.
Ещё интересно, хотя и страшно, как жизнь в русскоязычном пространстве постоянно делится на до/после.
1991…
2013…
2020 — ну, это мировая история.
И так далее.
А я иногда банально не успеваю узнать об очередных «баррикадах», что «нужно выбрать свою сторону», и кто на какой оказался.
В том числе, и про любимых авторов из 90х.
А потом в соцсетях долетает…
«Революцию же делали! Кто успел?! Надо было успеть!»
фейспалм…
Воспитанные люди заявляя о таком пишут иначе.
Для начала, собственно, вступают в разговор — «здравствуйте», «извините», «я хотела бы уточнить».
Например:
«Я хотела бы уточнить, что этот автор дискредитировала себя такими-то и такими-то поступками в 2000х, 2010х годах.»
О чём я, к слову, не знала, и ещё не изучала — что там за «страшные проступки».
Я цитировала книгу написанную в 1983 году — буквально в другом государстве при другом строе и в других исторических реалиях.
И привести цитату цитатой или под катом.
Элементарные приличия.
Я же получаю истерическую простыню, с которой ничего не могу сделать, которая не имеет отношения к теме топика.
И вообще не нравится мне визуально — имею права не быть в восторге от такого решения.
* в сторону — рада, что не гивка, уже неплохо
Так же — запрет мне отвечать автору комментария.
И полный запрет писать ей комментарии или письма.
Теперь, разумеется, взаимный, мне тут помойка из «мнений» неконтролирующих себя дамочек не нужна.
Это чудовищно оскорбительное поведение в стиле «накакаю мышкой и сбегу в норку».
Не норм.
Не «поделились».
Делятся так — как я описала, с уважением к другим людям.
И к тем, кто будет читать потом, тоже.
Но спасибо за вопрос. ;) )
У нее свое чувство прекрасного, у Вас свое — на этом можно разойтись.
Я как человек со стороны ничего ужасного в ее сообщении не вижу: просто информация, как и в Вашем же сообщении.
И если уж говорить о куклах и о войне, то об участии в ней довольно подробно пишет Лев Самсонович Разумовский в книге «Нас время учило».
Мой топик, моё восприятие прекрасного, моя невозможность вступить в прямой диалог.
У меня нет обязательств нивелировать моё отношение к таким вещам в угоду кому-бы то ни было.
В любом случае, я рада, что больше не увижу этот ник у себя в комментариях.
И, да, у меня «пунктик на этикете». )
Я знаю, что «никто не обязан вести себя прилично» ТМ.
А у меня нет обязанностей снисходительно относиться к тому, что я считаю хамством в свой адрес.
«Просто информацию» сообщают иначе. )
Видите, я вам отвечаю, разговариваю.
А она, тысячу извинений, «пукнула» и ушла закрыв возможности переписки.
А вопросы почему-то ко мне.
Почему вы игнорируете тот факт, что она закрыла возможность вступить с ней в диалог?
Почему вы требуете ответов с меня?
Потому что я слушаю и отвечаю.
А почему вам кажется, что я должна подстраиваться под чужое — её или ваше видение ситуации?
Откуда такая безапелляционность?
Почему все претензии к тому в таких ситуациях, кто ведёт себя адекватнее?
Окей, сейчас объясню наглядно и понятно.
Хорошо. )))
А они жили! Радовались, любили, рожали, растили детей, внуков, дарили любовь и заботу. 🤗🌹🎆
Люблю, горжусь!
Все мои просто молчали обо всём, то старались забыть, то гасили ужас.
Ничего «героического» просто выжили и попали в другие перипетии русской истории.
Но всё равно сила ощущается.
Но уже плотно попав в шаманизм летним днём без сложной мысли я легла под берёзками и _вспомнила_ — умер его друг или однополчанин, а он рядом был, так это и вынес как свою смерть.
Было безумно горько.
Проходить это примерно в 2015 году, мир, лето, люди на велосипедах, а я только и ощущаю двух молодых парней, один умирает, а другой вместе с ним.
Другая, кажется, 1932, она как раз работала в поле с 12.
Дедушка был старше, но он вообще не любил говорить ни о чём, просто доживал то, что пережил там.
Только один раз я видела шкатулку с наградами, много. Не гордился.
И за льготами не гнался.
«Детям войны посвящается»
Им не хватило времени на детство,
Им не достались годы повзрослеть.
Войны кровавой страшное соседство
Им с малолетства выпало терпеть.
Фашисты счастье детское украли,
Но не сломили души палачи.
И обагрённых жгучими слезами
Война их закалила, как в печи.
Им выпало и днями, и ночами
Трудиться на заводах и полях,
От голода дрожащими руками
Стирать бинты, мыть пол в госпиталях.
Не оценить нам детские потери —
Их миллионы гибли в лагерях.
Их волосы так рано поседели,
Во взгляде — только ненависть и страх.
И, приближая долгожданную Победу,
Плечом к плечу со взрослыми стать в строй.
За Родину! За Сталина! За деда!
На подвиг шли единою страной
Вчерашние мальчишки и девчонки.
Судьба их научила выживать.
Кто ужасы войны познал ребёнком,
Тот больше не боится умирать!
Теперь моих нет в этом мире. Хочу заняться поиском родословной. Для тех, кто жив.
Может меня жалели, но ужасов не помню от рассказов.
Бабушка заставшая голод несколько лет растила меня.
Когда она просто кормила, я ощущала насквозь, как ей тяжело про еду.
Её страх частично передался мне.
Это не про мои «отношения с едой», это знать, как страшно ей было через уже 50 лет от 20х, примерно 40 от 40х.
Это вне головы напрямую знать, как им.
И то, что они рассказывают, и то, о чём не хотели и не хотят говорить.
И то, что правда не помнят.
У меня прабабушка не рассказывала про раскулачивание — было слишком маленькой и правда смогла забыть.
Но однажды рассказала её старшая и полностью ослепшая однажды сестра:
— А нас выбросили всех на берег, в чём есть, и мы ползли, ползли вверх по обрыву.
И что-то ещё, я только это запомнила.
Кто как смог пережить, кто с каким запасом попал.
Многие рассказывают, как уже им рассказывали, что держались за любые крохи счастливых воспоминаний, если были.
С ним бесполезно было говорить, он не мог играть с внуками.
Я не «жалуюсь», но у меня вместо историй такие вот эмоциональные слепки.
А где-то шкатулка с наградами.
Я думаю, и деду и отцу, и мне впоследствии было бы легче, если бы он рассказал хотя бы сыновьям о том проишествии.
В его реальности я не сомневаюсь.
Это ни «подделать», ни «придумать».
Я просто постоянно правлю отношения с едой. /
Ищу, что и сколько нужно _мне_, а не буквально «за маму, за бабушку»…
Мать и её братья и сестра чудовищно не доедали в мирные 1950е-1960е.
Это идёт на понижение к сложным 1990м, но наслоения очень ощущаются.
Я раз в году читаю отрывки и понимаю, что какое-то время буду жить с каждым следующим.
«Чернобыль двадцать лет спустя» похожее впечатление.
«Просто» собранные живые истории.
Понимаю, что сразу всю не смогу.
Только… очень уж по-своему, тихо и распределяя ответственность по своей жизни — они же сделали, значит, и нам тут надо продолжать.
А я от родственников знаю только то, что написала в комментариях выше.
Голод у одной бабушки и молчание.
Относительно в порядке у другой — просто работа с 12 лет в поле.
И бессловесный ужас деда.
Читаю у других с вниманием.
Но слишком хорошо знаю культуру замалчивания.
«Наше дело бабье, рыбье,
Что увидели, не скажем.»
Слишком много знаю женщин молчащих и о меньшем и о большем и в мирное время.
Ещё знаю, что жизнь «не перешутишь» и драматизма больше, чем есть в реальности нагнать сложно.
Мои бабушки молчали, по крупицам собираю уже из воспоминаний.
А потом все молчали реальную статистику абортов, увы, увы.
Книга разошлась с жизнью.
При культуре замалчивания.
Про войну, не только про женщин.
Про женщин.
В этой же канве про аборты.
Я довольно последовательно написала о культе замалчивания неудобного.
Этическая глухота это реально страшно.
Не допускать чужую картину мира вот так с кондачка чудовищно.
Вам с собой окнорм.
Мне с вами нет.
Нельзя оскорблять чужой опыт с бравурным «а я другое слышала».
если читали, можете понять, о чем я. Мне книга не понравилась. МНЕ. Я за собой никого не тяну. Но и молчать и скрывать свое мнение тоже не собираюсь. И я не слышала, я наблюдала, еще застала те времена, когда ветеранов было много, чтобы понять как к ним относятся в обществе.
Взрослая женщина, которая не просто не способна ни на секунду предположить опыт отличный от её или «о котором рассказывала бабушка», но ещё и оскорбляется на это.
На книгу, на чужие слова, на, вполне возможно, чужие жизни.
Это настолько жутко, что уже аморально.
Я просто закрою возможность дискуссии.
Это реально пугает.
Я принимаю факт наличия мнения, но некоторые мнения мне настолько омерзительны, что я не согласна относиться к ним с пониманием.
Обнуление чужой боли это одна из вещей, которые должны входить в список серьёзных грехов, но входят в социально легитимную этическую норму.
Мне без шуток страшно жить в обществе, в котором принято «развидеть» неизвестное, непонятное, чужое, причиняющие беспокойство удобной картине мира.
Но я уже привыкла противостоять, в сущности.
Тренинг в безэтичном пространстве.