Совсем другая история - 2. Не покидай меня

Итак, дорогие читатели и уважаемые коллеги, графомания неизлечима. Я начала новую историю со старыми знакомыми — как и ожидалось, они недолго смирно сидели на полочке. Для тех, кто не знаком с главными героями, дам ссылочку на предыдущую длинную сказку: тык. Остальным напомню, что действие происходит в альтернативно-параллельной реальности, чья история и география совпадают с нашими только в некоторых местах, а некоторые вымышленные мировой литературой герои живее всех живых.

Косой луч падал в щель оконного ставня. Над Ронсевалем взошла луна — круглая, жёлтая, неправдоподобно большая.
Тоб перевернулся на бок, подсунул руку под голову.

Сон не шёл. Он закрыл глаза и стал считать до ста, но где-то на семидесяти сбился и снова открыл глаза. Ещё один день. И ночь. И ещё день. И можно будет всё бросить и, поменяв на постоялых дворах трёх лошадей уже послезавтра к вечеру развести костёр на берегу Бискайского залива, и может быть случится чудо, и «Бригита» подойдёт к берегу там, где он будет ждать. Контрабандисты часто так делали. Два месяца он засыпал с этой мыслью, и наутро мысленно вычёркивал ещё один день ожидания.

Смешно? В Ронсевальесе уверяли, что очень — правда, шепотком, потому что в отсутствие жены характер Тоба из непростого превращался в невыносимый, и он ввязывался в драку по поводу и без. На него жаловались его сюзерену, а как же. Но граф де Ларрена или делал вид, что не слышит, или разводил руками — а что можно поделать?

Притом, что он был почти единственным человеком в мире, чьи приказы Тоб исполнял беспрекословно — на людях, по крайней мере. Нет, можно было ещё пожаловаться графской экономке, Анхель, и может она бы могла оказать влияние на сына, но увы, Тоб унаследовал её характер, и в драку она кидалась так же охотно и без раздумий, как он. Совсем отчаявшиеся пробовали жаловаться графине, но тут уже велик был риск рассердить графа, который был очень спокойным и выдержанным человеком, но в последнее время не переносил, когда его жену беспокоили по пустякам.

О таких вещах не принято говорить во всеуслышанье, однако её сиятельство уже некоторое время перестала появляться в обществе без крайней необходимости, и хоть в этих случаях её фигуру всегда окутывала просторная накидка, но местные кумушки сразу поняли, что в Ронсевальском замке ожидают наследника.

Тоб перевернулся на спину, посмотрел в потолок, вздохнул. Вот если бы Майра последовала примеру сестры… Он незаметно заснул и снова вернулся в последний вечер перед отъездом жены.

… Они почти каждый день уделяли время фехтованию — поскольку танцевать не любили. Иногда — чаще всего — происходило это в просторном замковом дворе, и посмотреть на них сбегались все обитатели Ронсевальского замка. Это было в самом деле завораживающе красиво. Но в этот день им хотелось побыть вдвоём. Они ушли в развалины Мавританской Башни — что это была за башня, не имел понятия никто в Ронсевале, поскольку эти развалины всегда были развалинами, а мавры до этих мест вроде не дошли. Так или иначе, а среди нагромождения глыб белого камня всегда было тихо и безлюдно. Даже вездесущие мальчишки не рисковали забираться сюда, место считалось нехорошим. Но Тоб и Майра не были суеверными — особенно с учётом последнего путешествия в Гиперборею и общения с настоящим оборотнем и живой богиней. Договорились не поддаваться — до первой крови или до выбитой шпаги. Тоб любовался женой — Майра, с её огненными волосами, россыпью веснушек и разноцветными глазами может кому-то и могла показаться не слишком красивой, но только не Тобу. А уж её умение обращаться с оружием его попросту восхищало. И она в самом деле была сильным противником.

Тоб загадал: если удастся обезоружить её прежде, чем она в очередной раз его оцарапает (это случалось гораздо чаще, чем можно подумать, всё же Тоб обычно поддавался немного), то он скажет ей… да, он попросит её не уезжать. Не покидать его. Если надо, на коленях будет умолять.
— Кстати, — сказала вдруг Майра, — мы забыли о награде победителю.

— Как обычно: поцелуй прекрасной дамы, — усмехнулся Тоб.
— Ты как будто всерьёз надеешься выиграть? — недоверчиво прищурилась Майра.
Обыкновенно роль прекрасной дамы отводилась графине Инессе, звонко чмокавшей сестру в разрумянившуюся щёку, а то и в обе. В тех редких случаях, когда победа доставалась Тобу, его тоже целовала графиня — таким же манером, а единственный раз, когда он потребовал сам выбрать даму, Майра так манерно и церемонно коснулась губами его щеки, что среди зрителей немедленно раздался смех и понеслись советы ещё возложить на Тоба веночек или вовсе уложить в домовину — он знал автора этих советов, но при графине решил не давать волю своему нраву.

— Я проигрываю тебе слишком часто, — ответил Тоб, — это, в конце концов, несправедливо.
Он так и не понял, как ему удалось выбить у неё шпагу.

Возможно — и даже скорее всего — она поддалась.

В самом деле, должна же быть справедливость на свете…

… Шпаги воткнуты в песок.

На них небрежно брошена рубашка — не очень понятно, чья, а может, и обе, остальная одежда тоже валяется в беспорядке как попало по всему берегу ручья, текущего через развалины.

Высокие травы пахнут сразу и мёдом, и полынью. От бесконечных поцелуев кружится голова, но неотвязная мысль никак не хочет исчезать даже на короткое время: «Не покидай меня». Он так и не произнёс этого вслух, хотя и загадывал. Потому что она всё равно уедет. Она уедет, но если он попросит остаться, у неё будет тяжело на сердце.

— Я же скоро вернусь, — шепчет она, словно прочитав его мысли.
— Два месяца, — напоминает он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Всего, — многозначительно улыбается она, — а потом я вернусь, и…

Это типично гибернийское «и» ударяет в голову не хуже молодого вина, и все тягостные мысли в самом деле улетают прочь — и вообще все мысли, даже ветер не свистит в пустоте.

До невольных слёз, до сбитого дыхания, до потери связи с реальностью — как в последний раз.
— Тоб… Тоб, ну хватит… Тоб!
— Но ты завтра уедешь, — оправдывается он.
— Это может быть в последний раз, — в её голосе виноватые нотки, но сами слова отдаются у него в сердце бессознательной тревогой.

— Почему в последний? — пугается он.
Нет, его нелегко напугать, но потерять её он боится больше всего на свете.
— Ты мою сестру давно видел? — вместо ответа спрашивает она.
Тоб честно пытается вспомнить, когда видел Инессу, и в конце концов соображает, что утром, а Майра опять дурачит его, пытаясь развеселить.

— Да ну тебя, — ворчит он, улыбаясь, — с утра видел, а что?
— И как она тебе?
— Отлично, по-моему.
Инесса, единокровная сестра Майры, сеньора де Ларрена, графиня Ронсевальская, в самом деле выглядела отлично — а Тоб был в числе немногих, кто не относился к посторонним, и совершенно точно знал, что наследник в Ронсевальском замке в самом деле скоро будет. И графине очень шло это ожидание.

У неё был очень здоровый вид и сияющий взгляд.

Зато её муж осунулся, побледнел, несмотря на загар от почти постоянного пребывания на воздухе, и весь издёргался, словно предстояло что-то из ряда вон выходящее. Интересно, подумал Тоб, я тоже буду так дёргаться?

— Ну вот, — обрадовалась Майра, — а когда я вернусь, будет уже осень, и навигация вот-вот закроется, и я думаю, что отправлю «Бригиту» в Росмор… ну, или сама отведу её туда, а оттуда до Сан-Себастьяна доберусь с попутным судном! И останусь с тобой на всю зиму!
— А весной снова умчишься.
— Ну это уж от тебя зависит… — она хитро прищурилась, — Очень может быть, что к весне я стану круглой и ленивой!


… Они возвращались домой по залитой склоняющимся уже солнцем песчаной дороге, и их тени шли перед ними, обнявшись.

Вид у них был красноречиво-растрёпанный и какой-то отсутствующий, но даже самые суровые поборники морали не спешили шептаться у них за спиной.

Все знали, что завтра Майра уедет. И даже те, кто подсмеивался над «Дубовым Тобом» за потакание капризам жены — стукнул кулаком по столу и никуда не пустил, нечего с бабой миндальничать — даже они притихли, потому что в глубине души признавали, что такой любви удостаивается не каждый.

Потом была короткая сумасшедшая ночь, а утром Тоб проснулся один — Майра уехала на рассвете и не стала его будить.

Косой луч всё так же падал в щель ставня, но был солнечным, а не лунным. Тоб открыл окно и впустил в комнату утренний ветер, несущий запахи букового леса и яблоневого сада.

Яблоня росла у самой стены, положив ветви на крышу дома, и надо бы было срубить её, но Тоб жалел. Потому что сколько он себя помнил, эту яблоню точно так же каждый год жалел его отец, хотя мама ворчала. А вот Майра, когда впервые пришла сюда хозяйкой, погладила корявый ствол и прижалась к нему щекой. В Гибернии яблоня была священным деревом, и такая вот случайно выросшая считалась особенной милостью Небес. Тоб прислушался. В лесу оглушительно орала сойка. Надо бы глянуть, что там: с тех пор, как граф де Ларрена забросил путешествия и осел дома, Тоб, поначалу радовавшийся покою, затосковал и выпросился из главных помощников на ещё отцовскую должность лесничего, а когда женился, то и в дом родительский перебрался из замка.

Когда Майра уехала первый раз после свадьбы, он было вернулся под графский кров, но долго не выдержал, обнаружив, что его раздражают советчики и сочувствующие. В лесу он был один на один со своей тоской — но и с ожиданием тоже. К тому же со смерти прежнего лесничего, Бернардо Иньи, отца Тоба, прошло без малого десять лет, и за это время в лесных владениях графа Ронсевальского настал полнейший беспорядок. Тоб беспорядка не любил и последние четыре месяца потратил на его устранение. Не всегда одобряемыми графом методами. Вот и теперь тревожный крик сойки не мог означать ничего иного, как присутствия в лесу людей — это в такую-то рань! Ну кто это может быть? Только браконьеры. Небось нацелились вырубить тисовую рощу.

Тоб быстро оделся и поспешил в ту сторону, где всё ещё заходилась от негодования сойка.
Продолжение следует.

Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори