Анна
Совсем другая история. Часть 34
Ещё? предыдущая часть
— Наверное, я больше гиберниец, чем гипербореец, — задумчиво сказал Ярослав, бросая в кружку с кофе кусочек льда, чтобы осадить гущу, — Мой отец дипломат, и родился я в Гибернии, в Таре, и в Гибернии же прожил большую часть жизни: шестнадцать лет, — он покачал головой, — подумать только! Разумеется, никто меня не изолировал, рос я в общей куче ребятишек сотрудников посольства и жителей ближайших домов, а когда стал постарше, то вообще на лето уезжал с матерью из города на побережье, в маленькую рыбацкую деревушку — вот где была свобода! С Майрой там и познакомился, мы снимали у них половину дома — две комнаты и кухню с очагом в полу. Маме это казалось жутко романтичным, а я потом, в Камнеграде, долго не мог привыкнуть к цивилизации, — он улыбнулся, — Майра тремя годами моложе меня, но в детстве была таким сорванцом, что мне не всегда удавалось её перещеголять по части озорства. Ну и море, конечно. Она бредила морем, мечтала стать капитаном корабля, как её родители. Я и не подозревал, что у шэнти Франсиса на континенте вторая семья… о, извините!
— Ничего, — пожала плечами Инесса, — в Империи к таким вещам относятся… мм… философски. Раз уж так случилось, не о чем сожалеть.
— Пожалуй, это тоже разумно, — кивнул Яр, — хотя в Гиперборее превыше всего ценится верность: верность слову, верность долгу, Родине, семье, богам… Вы знаете, почему на гербе Гипербореи изображены волк и лебедь?
— Нет.
— Это символы верности. Не отваги и чистоты, как считают многие, а именно верности. Потому что верность ведёт к чистоте и побуждает быть отважным… о, чёрт, я заговорил цитатами из Устава Гвардии! — рассмеялся оборотень, — Ну… что ещё-то? Ничего интересного: в двенадцать лет гибернийские дети начинают серьёзно учиться — не как попало у сельского священника или родителей — а в школе. Школы делятся на новые и старые, меня, разумеется, определили в старую — поскольку новые школы христианские, и гипербореец там даром не нужен. Старый тип школ мне лично очень нравится, хотя пришлось уехать из Тары — уж не знаю, чем отца не устроили друиды Эрин, но он попросил перевода на Альбион, и я учился в Академии Стоунхенджа, той самой, у которой своя обсерватория, хотя астрономия мне всегда давалась с трудом. За это время шэнна Нола ушла жить обратно в море, а Майру отец увёз на континент, так что когда мне сравнялось шестнадцать и настало время возвращаться в Гиперборею — до сих пор не могу сказать «домой» — мне было не о чем сожалеть и нечего терять. Я уехал, как говорят в Гибернии, с лёгким сердцем, а в Камнеграде в первый же день увидел в порту «Бригиту»! Майра была с отцом, и мы целый день бродили по городу. Забрались в городской сад — истинно гибернийские дети — и нарвали зелёных яблок, чтобы кидаться в прохожих, — он усмехнулся, — Майра ещё и надкусывала каждое, так что на следующий день вышла из строя. Я болтался в порту, потому что до экзаменов в Университет оставалось две недели, и там встретил совершенно необыкновенную девушку… но дальше неинтересно, — закончил он неожиданно сухим тоном, потому что в палатку вернулись Злата и Антуан.
Разговор возобновился только ночью, когда Инесса, встав попить, обнаружила в их импровизированной кухне печально нахохлившегося Ярослава.
— Не спится? — участливо спросила она.
— Да, даже странно. Воспоминания, знаете…
— О необыкновенной девушке? — оборотень непонимающе посмотрел на неё и она пояснила, — Вы не закончили рассказ о себе, дойдя до необыкновенной девушки.
— А, — усмехнулся Яр, — это в самом деле впечатляющая страница моего жизнеописания! Второй случай такого идиотизма не скоро найдёшь. Девушка моих лет, и, в отличие от меня, она мало изменилась со временем.
Осматривала корабли, из чистого любопытства. День был солнечный, что удивительно для Камнеграда, но то лето вообще было необычно тёплым, и мне показалось, что один из солнечных лучей вдруг ожил… такая она была… — он мечтательно вздохнул, — Я влюбился по уши и даже глубже, чуть не пропустил экзамены, ходил за ней хвостом… а потом наступила осень, я стал учиться, и она, как оказалось, тоже — в тот год в Камнеграде только-только открылись Высшие женские курсы, а она, разумеется, мечтала стать врачом. И я год — только подумать — был абсолютно и по-идиотски счастлив, пока инспектировать эти самые новооткрытые Курсы не приехал из столицы лично Великий Князь. Конечно, это было большое событие, все хотели посмотреть на Князя вживую, и я больше всех, ведь я жил в стране, которая должна бы считаться родной, всего только год… конечно, она тоже там была — день был хмурый, но мне светило моё личное Солнышко! До тех пор, пока я не вник, почему она стоит возле Князя, почему вообще открыли эти проклятые Курсы, и за ради чего Княжна, будущая правительница Гипербореи, решила поехать учиться в какой-то Камнеград. Разумеется, с её подачи народ валом повалил на эту учёбу, девиц туда стали запихивать, как в Средневековье замуж, не спрашивая желания и возможности… — он замолчал, глядя в одну точку.
— А потом что? — спросила Инесса, окончательно уверившись в том, что её собеседник слова не скажет без наводящего вопроса.
— Ничего. Мы поговорили, всё прояснили, и она вернулась на учёбу.
— А ты?
— А я, — он ухмыльнулся совершенно по-волчьи, так, что в дальней от импровизированной кухни снежной комнате беспокойно заповизгивали ездовые собаки, — я пошёл к камнеградскому волхву и попросил принять меня в стаю, — Инесса непонимающе заморгала и Яр пояснил, — ну, понимаешь, в каждом человеке есть капелька звериной крови — это идёт с древних времён, когда все мы были единым народом, все, кто не имел перьев или чешуи. Наши волхвы умеют разбудить эту спящую кровь — обычно это делают в лечебных целях, потому что оборотни не болеют человеческими хворями. Через некоторое время человек возвращается в своё обычное состояние и живёт дальше. Кроме одного случая: если пробуждённым зверем оказывается снежный волк. Это вымерший ныне зверь, когда-то охотившийся на снежного слона — мамонта. Снежные волки почти в три раза больше обычных, ну и вид имеют представительный. Такого обращённого могут принять на обучение в Княжескую Гвардию: год практически вытряхивают из шкуры, во всех смыслах, запихивают в голову прорву совершенно ни к чему не годных сведений, вроде полного свода законов Старой Гипербореи, давно отменённых, но мало ли, что! И те, кто останется до конца обучения, потом всю жизнь привязаны к Гвардии. Потому что прервавший обучение где-то через год теряет связь с волчьей частью разума, и ещё около десяти лет звериная сущность дремлет в нём, позволяя быть чуть сильнее, выносливее, быстрее большинства людей. Как правило эти ребята служат в пожарных частях или городской страже. Гвардия через год лишает большинство своих служивых памяти.
— Как это?! — испугалась Инесса, которой на ум сразу пришла Доренская лечебница, — Ты же всё помнишь?
— Увы, — мрачно подтвердил оборотень, — некоторые оказываются чересчур упёртыми.
— Разве… разве это хорошо — лишиться памяти?
— Забыть, — поправил Яр, — забыть и не думать. Волк живёт одним днём, его не тяготит прошлое и не страшит будущее. И… словом, я не столько благодарен за спасение, сколько чувствую себя виноватым за это, — он осторожно тронул повязку на её руке, — Честно, я не обиделся бы, если бы ты позволила мне утонуть. — Зато я бы обиделась, — нахмурилась Инесса, — ты… ой, мы как-то незаметно уже на «ты»? Ты не отчаивайся, по-моему, Злата увязалась с нами не просто так.
— Иногда мне тоже так кажется, но от этого не легче, — вздохнул Ярослав, — Злата использует любую возможность, чтобы улизнуть из Терема, а ловить её обычно поручают кому? Правильно, старшине пограничного отряда, то есть мне. Я ловлю, но… Боюсь, предложи я ей сбежать из страны вместе, она бы согласилась.
— И что не предложишь?
— Из Гвардии не дезертируют, — твёрдо ответил Яр и опять надолго умолк.
— Яр… а это… это больно? Ну, становиться волком?
— Не та боль, к которой нельзя привыкнуть, — пожал плечами оборотень, — разбитое сердце болит сильнее. Хотя первый месяц в учебке мальчишки по ночам скулят и воют, как волчата, но это быстро проходит, и с каждым оборотом делается всё легче и проще. Самые счастливые вообще перестают менять облик, разве только когда надо что-то подписывать — волчьи лапы, увы, перо не удержат, — он улыбнулся, — хотя один мой сослуживец не теряет надежды научиться писать, держа перо в пасти.
— И ты не жалеешь?
— О чём? О том, что он все перья в караулке обслюнявил?
— Яр! Ты ведь понял, о чём я!
— Я уже говорил, что больше гиберниец, чем гипербореец — а гибернийцы ни о чём не сожалеют, потому что всё к лучшему.
— А твои родители? Они…
— Они в Китае. Отца туда перевели лет пять назад. Да, меня ругали, но не слишком — свободный выбор взрослого человека, жизнь моя и шишки тоже. Тем более, у меня три года назад братик родился, надеюсь, он будет умнее меня.
продолжение следует…
Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори
— Наверное, я больше гиберниец, чем гипербореец, — задумчиво сказал Ярослав, бросая в кружку с кофе кусочек льда, чтобы осадить гущу, — Мой отец дипломат, и родился я в Гибернии, в Таре, и в Гибернии же прожил большую часть жизни: шестнадцать лет, — он покачал головой, — подумать только! Разумеется, никто меня не изолировал, рос я в общей куче ребятишек сотрудников посольства и жителей ближайших домов, а когда стал постарше, то вообще на лето уезжал с матерью из города на побережье, в маленькую рыбацкую деревушку — вот где была свобода! С Майрой там и познакомился, мы снимали у них половину дома — две комнаты и кухню с очагом в полу. Маме это казалось жутко романтичным, а я потом, в Камнеграде, долго не мог привыкнуть к цивилизации, — он улыбнулся, — Майра тремя годами моложе меня, но в детстве была таким сорванцом, что мне не всегда удавалось её перещеголять по части озорства. Ну и море, конечно. Она бредила морем, мечтала стать капитаном корабля, как её родители. Я и не подозревал, что у шэнти Франсиса на континенте вторая семья… о, извините!
— Ничего, — пожала плечами Инесса, — в Империи к таким вещам относятся… мм… философски. Раз уж так случилось, не о чем сожалеть.
— Пожалуй, это тоже разумно, — кивнул Яр, — хотя в Гиперборее превыше всего ценится верность: верность слову, верность долгу, Родине, семье, богам… Вы знаете, почему на гербе Гипербореи изображены волк и лебедь?
— Нет.
— Это символы верности. Не отваги и чистоты, как считают многие, а именно верности. Потому что верность ведёт к чистоте и побуждает быть отважным… о, чёрт, я заговорил цитатами из Устава Гвардии! — рассмеялся оборотень, — Ну… что ещё-то? Ничего интересного: в двенадцать лет гибернийские дети начинают серьёзно учиться — не как попало у сельского священника или родителей — а в школе. Школы делятся на новые и старые, меня, разумеется, определили в старую — поскольку новые школы христианские, и гипербореец там даром не нужен. Старый тип школ мне лично очень нравится, хотя пришлось уехать из Тары — уж не знаю, чем отца не устроили друиды Эрин, но он попросил перевода на Альбион, и я учился в Академии Стоунхенджа, той самой, у которой своя обсерватория, хотя астрономия мне всегда давалась с трудом. За это время шэнна Нола ушла жить обратно в море, а Майру отец увёз на континент, так что когда мне сравнялось шестнадцать и настало время возвращаться в Гиперборею — до сих пор не могу сказать «домой» — мне было не о чем сожалеть и нечего терять. Я уехал, как говорят в Гибернии, с лёгким сердцем, а в Камнеграде в первый же день увидел в порту «Бригиту»! Майра была с отцом, и мы целый день бродили по городу. Забрались в городской сад — истинно гибернийские дети — и нарвали зелёных яблок, чтобы кидаться в прохожих, — он усмехнулся, — Майра ещё и надкусывала каждое, так что на следующий день вышла из строя. Я болтался в порту, потому что до экзаменов в Университет оставалось две недели, и там встретил совершенно необыкновенную девушку… но дальше неинтересно, — закончил он неожиданно сухим тоном, потому что в палатку вернулись Злата и Антуан.
Разговор возобновился только ночью, когда Инесса, встав попить, обнаружила в их импровизированной кухне печально нахохлившегося Ярослава.
— Не спится? — участливо спросила она.
— Да, даже странно. Воспоминания, знаете…
— О необыкновенной девушке? — оборотень непонимающе посмотрел на неё и она пояснила, — Вы не закончили рассказ о себе, дойдя до необыкновенной девушки.
— А, — усмехнулся Яр, — это в самом деле впечатляющая страница моего жизнеописания! Второй случай такого идиотизма не скоро найдёшь. Девушка моих лет, и, в отличие от меня, она мало изменилась со временем.
Осматривала корабли, из чистого любопытства. День был солнечный, что удивительно для Камнеграда, но то лето вообще было необычно тёплым, и мне показалось, что один из солнечных лучей вдруг ожил… такая она была… — он мечтательно вздохнул, — Я влюбился по уши и даже глубже, чуть не пропустил экзамены, ходил за ней хвостом… а потом наступила осень, я стал учиться, и она, как оказалось, тоже — в тот год в Камнеграде только-только открылись Высшие женские курсы, а она, разумеется, мечтала стать врачом. И я год — только подумать — был абсолютно и по-идиотски счастлив, пока инспектировать эти самые новооткрытые Курсы не приехал из столицы лично Великий Князь. Конечно, это было большое событие, все хотели посмотреть на Князя вживую, и я больше всех, ведь я жил в стране, которая должна бы считаться родной, всего только год… конечно, она тоже там была — день был хмурый, но мне светило моё личное Солнышко! До тех пор, пока я не вник, почему она стоит возле Князя, почему вообще открыли эти проклятые Курсы, и за ради чего Княжна, будущая правительница Гипербореи, решила поехать учиться в какой-то Камнеград. Разумеется, с её подачи народ валом повалил на эту учёбу, девиц туда стали запихивать, как в Средневековье замуж, не спрашивая желания и возможности… — он замолчал, глядя в одну точку.
— А потом что? — спросила Инесса, окончательно уверившись в том, что её собеседник слова не скажет без наводящего вопроса.
— Ничего. Мы поговорили, всё прояснили, и она вернулась на учёбу.
— А ты?
— А я, — он ухмыльнулся совершенно по-волчьи, так, что в дальней от импровизированной кухни снежной комнате беспокойно заповизгивали ездовые собаки, — я пошёл к камнеградскому волхву и попросил принять меня в стаю, — Инесса непонимающе заморгала и Яр пояснил, — ну, понимаешь, в каждом человеке есть капелька звериной крови — это идёт с древних времён, когда все мы были единым народом, все, кто не имел перьев или чешуи. Наши волхвы умеют разбудить эту спящую кровь — обычно это делают в лечебных целях, потому что оборотни не болеют человеческими хворями. Через некоторое время человек возвращается в своё обычное состояние и живёт дальше. Кроме одного случая: если пробуждённым зверем оказывается снежный волк. Это вымерший ныне зверь, когда-то охотившийся на снежного слона — мамонта. Снежные волки почти в три раза больше обычных, ну и вид имеют представительный. Такого обращённого могут принять на обучение в Княжескую Гвардию: год практически вытряхивают из шкуры, во всех смыслах, запихивают в голову прорву совершенно ни к чему не годных сведений, вроде полного свода законов Старой Гипербореи, давно отменённых, но мало ли, что! И те, кто останется до конца обучения, потом всю жизнь привязаны к Гвардии. Потому что прервавший обучение где-то через год теряет связь с волчьей частью разума, и ещё около десяти лет звериная сущность дремлет в нём, позволяя быть чуть сильнее, выносливее, быстрее большинства людей. Как правило эти ребята служат в пожарных частях или городской страже. Гвардия через год лишает большинство своих служивых памяти.
— Как это?! — испугалась Инесса, которой на ум сразу пришла Доренская лечебница, — Ты же всё помнишь?
— Увы, — мрачно подтвердил оборотень, — некоторые оказываются чересчур упёртыми.
— Разве… разве это хорошо — лишиться памяти?
— Забыть, — поправил Яр, — забыть и не думать. Волк живёт одним днём, его не тяготит прошлое и не страшит будущее. И… словом, я не столько благодарен за спасение, сколько чувствую себя виноватым за это, — он осторожно тронул повязку на её руке, — Честно, я не обиделся бы, если бы ты позволила мне утонуть. — Зато я бы обиделась, — нахмурилась Инесса, — ты… ой, мы как-то незаметно уже на «ты»? Ты не отчаивайся, по-моему, Злата увязалась с нами не просто так.
— Иногда мне тоже так кажется, но от этого не легче, — вздохнул Ярослав, — Злата использует любую возможность, чтобы улизнуть из Терема, а ловить её обычно поручают кому? Правильно, старшине пограничного отряда, то есть мне. Я ловлю, но… Боюсь, предложи я ей сбежать из страны вместе, она бы согласилась.
— И что не предложишь?
— Из Гвардии не дезертируют, — твёрдо ответил Яр и опять надолго умолк.
— Яр… а это… это больно? Ну, становиться волком?
— Не та боль, к которой нельзя привыкнуть, — пожал плечами оборотень, — разбитое сердце болит сильнее. Хотя первый месяц в учебке мальчишки по ночам скулят и воют, как волчата, но это быстро проходит, и с каждым оборотом делается всё легче и проще. Самые счастливые вообще перестают менять облик, разве только когда надо что-то подписывать — волчьи лапы, увы, перо не удержат, — он улыбнулся, — хотя один мой сослуживец не теряет надежды научиться писать, держа перо в пасти.
— И ты не жалеешь?
— О чём? О том, что он все перья в караулке обслюнявил?
— Яр! Ты ведь понял, о чём я!
— Я уже говорил, что больше гиберниец, чем гипербореец — а гибернийцы ни о чём не сожалеют, потому что всё к лучшему.
— А твои родители? Они…
— Они в Китае. Отца туда перевели лет пять назад. Да, меня ругали, но не слишком — свободный выбор взрослого человека, жизнь моя и шишки тоже. Тем более, у меня три года назад братик родился, надеюсь, он будет умнее меня.
продолжение следует…
Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори
Обсуждение (11)
Мы в гости с настоящей Свитой из дворика Булгакова.