Джейн Эйр. По зову сердца

Предыстория тут babiki.ru/blog/gibridy-ne-bjd/473917.html
Я покинула Мур-Хаус в три часа пополудни и в начале пятого уже стояла возле столба Уайткросса, ожидая почтовую карету, которая должна была доставить меня в далекий Торнфилд.

В тишине, окутывающей эти безлюдные дороги и пустынные холмы, до меня еще издалека донесся стук ее колес. Она оказалась той самой, из которой летним вечером год назад я сошла возле этого столба, исполненная горя, без надежды, без цели! (...)
Поездка заняла тридцать шесть часов. Уайткросс я покинула днем во вторник, а рано утром в четверг карета остановилась у придорожной гостиницы, (...)
Я приехала! (...)

Джейн, терзаемая сомнениями, решает тут же отправиться в поместье. Она не знает, застанет ли хозяина, друзей и как вообще стоит поступить сейчас. Но остановиться она не может, минуя знакомые места, луга, стены сада, грачиную рощу, Джейн выходит к месту, откуда виден фасад дома. (...)
Я с робкой радостью посмотрела на величественный дом… и увидела почернелые развалины.


(...) Лужайка, сад были истоптаны, на месте двери зияла пустота. Фасад был таким, каким я однажды увидела его во сне, всего лишь стеной, высокой, разрушающейся, с дырами окон. Ни крыши, ни парапета, ни труб — все обрушилось.
И все окутывало безмолвие смерти безлюдья самой унылой пустыни.

Неудивительно, что письма, адресованные жившим здесь людям, оставались без ответа — почему бы не отправлять послания в церковный склеп? Страшная чернота развалин объясняла, что сгубило Торнфилд-Холл. Без сомнения, пожар. Но отчего он вспыхнул? Какая история скрывается за этим непоправимым несчастьем? Что еще погибло, кроме штукатурки, мрамора и дубовых панелей? Не погибли ли в огне и жизни? Если да, то чьи? Ужасный вопрос и некому дать ответ, ни единого немого свидетельства, бессловесного указания.

Бродя вокруг еще торчащих стен и опустошения между ними, я убедилась, что страшный пожар бушевал давно. (...)
Однако на все эти вопросы, разумеется, существовали ответы. Найти их я могла только в гостинице, и я поспешила вернуться туда. Завтрак в снятую мной комнату мне подал сам хозяин, почтенный человек в годах. Я попросила его закрыть дверь и сесть мне надо кое о чем его расспросить. (...)
— Вы, конечно, знаете Торнфилд-Холл?
— Да, сударыня. Я даже служил там.
— Неужели? («Не в мое время, подумала я. Мы не знакомы».)
Последовал рассказ: он был дворецким покойного мистера Рочестера, отца нынешнего мистера Рочестера (тут Джейн мысленно возблагодарила Бога!) Дом сгорел прошлой осенью, в глухую ночь.

Поговаривали, что подожгла его сумашедшая, которую годами прятали в доме. Слухи о ней ходили разные, да только незадолго до этого неожиданно выяснилось, что это супруга хозяина. А выяснилось тогда, когда хозяин влюбился и решил жениться на гувернантке! (Тут Джейн пришлось выслушать часть своей истории, она попросила не тратить на это время и рассказать о самом пожаре.) Оказалось после сорванной свадьбы и побега той самой гувернантки, хозяин стал сам не свой! Воспитанницу отправил в школу, мсс Фэрфакс дал отставку, большую часть слуг уволил и закрылся в доме, словно в тюрьме. В одну из глухих ночей, сумашедшая сбежала из-под замка и подожгла дом, мистер Рочестер пытался спасти жену, но она спрыгнула со стены и разбилась о плиты…

В это время крыша провалилась и дом рухнул, мистера Рочестера вытащили из-под развалин живым, но сильно искалеченным. Теперь он совсем слепой и без руки, проживает в старом охотничьем доме. При нём лишь двое слуг и по слухам, он совсем плох…
Услышав это, Джейн тут же распорядилась отвезти её в старый охотничий дом Ферндин.


(...)Стоял он в глубине леса. Я знала про эту усадьбу. Мистер Рочестер часто ее упоминал, а иногда ездил туда. Купил усадьбу его отец, главным образом из-за прилегавших к ней охотничьих угодий. Дом он с удовольствием сдал бы в аренду, но никто не пожелал его снять из-за того, что места вокруг были глухие и нездоровые. Так Ферндин и стоял необитаемый и необмеблированный, если не считать двух-трех комнат, чтобы в охотничий сезон владельцу было где переночевать.

Вот к этому дому я и подошла (...)
Мне открыла Мэри, жена Джона.
— Мэри! — сказала я. — Здравствуйте!
Она вздрогнула, словно узрев привидение.
Я поспешила ее успокоить, и в ответ на ее сбивчивое: «Это и правда вы, мисс? В такой поздний час, да еще лесом!» — пожала ей руку и последовала за ней на кухню, где

Джон уже сидел у жарко пылающего огня.
В двух словах я объяснила им, что знаю обо всем случившемся после того, как я покинула Торнфилд, и добавила, что хочу увидеть мистера Рочестера. Я попросила Джона сходить за моим сундучком на дорожную заставу, где я отпустила коляску, а затем, снимая шляпку и шаль, осведомилась у Мэри, найдется ли для меня место переночевать здесь. Она ответила утвердительно, хотя и с некоторым со-мнением. Я объявила, что остаюсь, и тут в гостиной зазвонил колокольчик.
— Когда войдете, — сказала я, — доложите вашему хозяину, что с ним хотят поговорить, но меня не называйте
— Не думаю, что он вас примет, — сказала она. — Он до себя никого не допускает.
Когда она вернулась, я осведомилась, что он ответил.
— Велел, чтобы вы сказали свое имя и какое у вас к нему дело.
С этими словами она поставила на поднос стакан с водой и свечи.
— Он поэтому и звонил?
— Да. Когда темнеет, он всегда свечи требует, хоть ничего не видит.
— Дайте мне поднос. Я отнесу.
Я забрала у нее поднос, и она проводила меня до двери гостиной. Поднос у меня в руках дрожал, вода расплескалась, сердце громко стучало. Мэри открыла дверь передо мной и закрыла ее, когда я вошла.

Комната выглядела мрачной. Огонь в камине еле теплился, а над ним, прижимаясь лбом к высокой старомодной каминной полке, нагибался слепой обитатель дома. Сбоку лежал его старый пес Лоцман, свернувшись в тугой клубок, будто опасаясь, как бы на него ненароком не наступили.

Когда я вошла, Лоцман навострил уши, потом тявкнул, вскочил и радостно прыгнул ко мне, чуть не выбив поднос у меня из рук. Я опустила поднос на стол, потрепала пса по спине и шепнула: — «Лежать!»

Мистер Рочестер машинально обернулся взглянуть, что происходит, но тут же со вздохом вновь нагнулся к огню.
— Подайте мне воду, Мэри, — сказал он.
Я подошла к нему со стаканом, полным теперь только до половины. Лоцман, не угомонившись, прыгнул за мной.

— В чем дело? — спросил мистер Рочестер.
— Лежать, Лоцман! — снова шепнула я, и рука мистера Рочестера, взявшая стакан, повисла в воздухе. Он будто прислушивался к чему-то. Потом выпил воды и поставил стакан.
— Это же вы, Мэри?
— Мэри на кухне, — сказала я.

Он быстро протянул руку, но не коснулся меня, так как не мог определить, где я стою.
— Кто это? Кто это? — требовательно повторял он и, казалось, принуждал свои незрячие глаза увидеть (какая тщетная душераздирающая попытка!). — Отвечайте мне! Говорите же! — властно приказал он.

— Принести вам еще воды, сэр? А то я наполовину ее расплескала, — сказала я.
— Да кто же это? Кто? Кто говорит?
— Лоцман меня знает, Мэри и Джон знают, что я здесь. Я только что пришла. (...)

Он протянул руку, я перехватила ее и сжала в моих обеих.
— Ее пальцы! — вскричал он. Ее нежные тонкие пальчики! А раз так, то здесь и она сама.

Сильная рука вырвалась из плена, схватила меня за локоть, за плечо, обвила мне шею, талию и привлекла к его груди.
— Это Джейн? Кто… что это? Ее фигура, ее рост…
— И ее голос, — добавила я. — Она вся здесь. Как и ее сердце. Бог да благословит вас, сэр! Я так рада снова быть с вами!

— Джейн Эйр! Джейн Эйр! — вот все, что он сказал.
— Мой любимый патрон, — ответила я. — Да, я Джейн Эйр. Я нашла вас, я вернулась к вам.
— Поистине? Во плоти? Моя живая Джейн?
— Вы прикасаетесь ко мне, сэр, вы обнимаете меня и очень крепко. Я ведь не холодна, как труп, не бесплотна, как воздух?

— Моя живая любовь! Да, это ее плечи, ее лицо, но я не могу быть так вознагражден за все мои горести! Это сон, как те, что я вижу по ночам, когда вновь прижимал ее к сердцу — вот так.

И целовал — вот так, и чувствовал, что она любит меня, и верил, что она больше никогда со мной не расстанется!
— И не расстанусь, сэр. С этого дня я всегда буду с вами.
— Всегда со мной? Но вот я проснусь, как просыпался всегда, и слова эти обернутся горькой насмешкой! Сколько раз я оставался брошенным на волю отчаяния! (...), ты тоже улетишь, подобно всем твоим сестрам до тебя, но прежде поцелуй меня, обними меня, Джейн.
— Вот, сэр! И вот!

Я прижала губы к его прежде таким сверкающим, а теперь таким неподвижным глазам, откинула волосы с его лба и поцеловала этот лоб.
Мистер Рочестер словно очнулся, поверил, что все это — наяву.
— Это ты? Правда, Джейн? Значит, ты вернулась ко мне?

— Да.
— И не лежишь мертвой в канаве или на дне какой-нибудь речки? И не влачишь свои дни всеми отверженная, тоскуя среди чужих людей?
— Нет, сэр. Я теперь независимая женщина.
— Независимая? Как так, Джейн?
— Мой дядя, живший на Мадейре, скончался и оставил мне пять тысяч фунтов.

— А, деньги! Значит, это явь! Подобное мне никогда бы не пригрезилось.(...)Так ты теперь независимая женщина, Дженет? Богатая?
— Да, богатая, сэр. Если вы не разрешите мне жить у вас, я построю себе дом дверь в дверь с вашим, чтобы вы могли приходить ко мне в гостиную скоротать вечерок, когда соскучитесь по моему обществу.
— Но раз ты богата, Джейн, то теперь у тебя, конечно, есть друзья, которых заботит твоя судьба, и они не потерпят, чтобы ты посвятила себя такому слепому калеке, как я.

— Я сказала вам, сэр, что я независимая женщина, а не просто богатая. Я сама себе хозяйка.
— И ты останешься со мной?

— Конечно. Если только вы не будете возражать. Я буду вашей сиделкой, экономкой. Как вижу, вы одиноки. Я буду вашей компаньонкой, буду читать вам, гулять с вами, сидеть подле вас, служить вам. Буду вашими глазами и руками. Прогоните свою меланхолию, милый патрон! Пока я жива, вы не останетесь один.

Он ничего не ответил. Лицо у него стало сосредоточенным, очень серьезным. Он было открыл рот, собираясь что-то сказать, и вновь закрыл. Мне стало не по себе. Быть может, я поступила опрометчиво, не посчитавшись с условностями? (...) И я начала потихоньку высвобождаться из его объятий, но он поспешно вновь притянул меня к своей груди.

— Нет-нет, Джейн, не уходи! Нет! Я обнял тебя, слышал твой голос, черпал отраду из твоей близости, из нежности твоих утешений. Я не могу отказаться от этого счастья, когда для меня все черно. Ты должна быть моей! (...)
— Так, сэр, я же останусь с вами. Я ведь уже сказала это.
— Да, но под этим ты понимаешь одно, а я совсем другое. Возможно, ты решишь остаться при мне ухаживать за мной, как добрая сиделочка (...). Без сомнения, мне следовало бы удовлетвориться этим. Полагаю, теперь я должен питать к тебе лишь отеческие чувства? Ты так думаешь? Не молчи же, ответь мне!

— Думать я буду так, как пожелаете вы, сэр. Если вы полагаете, что мне следует быть только вашей сиделкой, я буду довольна и этим.
— Но вечно оставаться моей сиделкой. Дженет, ты не можешь. Рано или поздно ты выйдешь замуж.
— Замужество меня не привлекает.
— Напрасно. Дженет! Будь я прежним, то заставил бы тебя переменить мнение, но… слепой калека!

Он вновь помрачнел. А я, напротив, повеселела и ободрилась. Его последние слова объяснили мне, в чем заключалась трудность. А так как для меня этой трудности не существовало, то я с радостью забыла про недавнее смущение и возобновила разговор уже в шутливом тоне.

— Пора вернуть вам человеческий облик, — сказала я, приглаживая его густые, давно не подстригавшиеся волосы. — Как погляжу, вы мало-помалу превращаетесь не то во льва, не то еще в какого-то не менее дикого зверя. Так или не так, но, во всяком случае, вы напоминаете Навуходоносора среди зверей полевых. Волосы у вас смахивают на орлиные перья, хотя насколько ваши ногти уже превратились в птичьи когти, судить пока не берусь.

— Эта моя рука осталась не только без ногтей, но и без пальцев, — сказал он, показывая мне свою изувеченную руку. — Жалкий обрубок… омерзительное зрелище… ты согласна. Джейн?
— Смотреть на нее грустно. Как и на ваши глаза, и на след ожога на вашем лбу. Но куда грознее опасность полюбить вас за них еще сильнее и совсем избаловать.
— Я думал, моя рука, шрамы на моем лице внушат тебе отвращение, Джейн.

— Вот как! Не говорите мне этого, не то я скажу что-нибудь обидное о вашей проницательности. А теперь разрешите покинуть вас на минуту. Надо распорядиться, чтобы в огонь подкинули дров и прочистили решетку. Вы способны видеть пылающий огонь.

— Да, правым глазом я различаю сияние багровый отсвет.
— И свечи видите?
— Очень смутно. Каждая будто светящееся облачко.
— А меня?

— Нет, моя фея. Но я бесконечно рад, что могу слышать тебя, прикасаться к тебе.
— Когда вы ужинаете?
— Я не ужинаю.
— А сегодня будете! Я голодна, как, наверное, и вы. Только вы об этом забываете.
(...)

После ужина он засыпал меня вопросами, где я жила все это время, что делала, как отыскала его. Но я отвечала коротко час для подробного рассказа был слишком поздний. К тому же я не хотела касаться струн его сердца, вновь пробуждать бурю чувств. Пока моей единственной целью было ободрить его, и, как я уже упоминала, мне это удавалось хотя лишь время от времени. Стоило наступить паузе, как он тревожно притрагивался ко мне и говорил «Джейн?».

— Ты правда принадлежишь людскому племени, Джейн? Ты в этом уверена?
— Убеждена, мистер Рочестер.
— Однако каким таким образом могла ты в этот темный и ненастный вечер вдруг появиться возле моего одинокого очага? Я протягиваю руку, чтобы взять стакан воды у служанки, а его мне даешь ты. Я задаю вопрос, ожидая, что мне ответит жена Джона, а рядом со мной раздается твой голос.

— Просто вместо Мэри с подносом вошла я.
— И даже самый этот час, который я провожу с тобой, таит в себе волшебство. Кто был бы способен поведать, какую темную, унылую, безнадежную жизнь влачил я все эти месяцы? Ничего не делая, ничего не ожидая, не различая дней и ночей. Ничего не чувствуя, кроме холода, когда камин угасал, и голода, когда забывал поесть. И еще неизбывную печаль и порой горячечное желание вновь увидеть мою Джейн. Да, ее возвращения я жаждал даже более, чем моего утраченного зрения. Так как же может Джейн вдруг оказаться здесь со мной? И говорить, что любит меня? Конечно, она исчезнет столь же внезапно, как появилась. Завтра, боюсь, ее не будет здесь.

Я решила, что успешнее всего перебьет эти тревожные мысли и успокоит его какая-нибудь самая простая и житейская фраза. Я провела пальцем по его бровям и сказала, что они опалены. И что я знаю мазь, которая поможет им снова стать такими же широкими и черными, как прежде.

— Какой смысл, благой дух, что-то делать для меня. когда в роковую минуту ты меня вновь покинешь? Исчезнешь, куда и как, мне неведомо? И останешься вовеки недостижимой для меня?
— У вас при себе нет гребня, сэр?
— Для чего. Джейн?
— Да расчесать вашу спутанную черную гриву. Когда я гляжу на вас с близкого расстояния, вы меня немножко пугаете. Вот вы говорите, что я фея, но сами вы, помоему, больше похожи на гоблина.
— Я так безобразен. Джейн?

— Даже очень. Ну, совсем как раньше.
— Хм! Где бы ты ни жила все это время, злоехидство тебя не покинуло.

— Однако я жила с очень хорошими людьми, куда лучше вас! В сто раз лучше. С высокими идеалами и взглядами. о каких вы и понятия не имеете! Куда более утонченными и возвышенными, чем доступны вам!
— С кем, черт возьми, ты была?
— Если вы будете так вертеться, я выдеру у вас клок волос, и уж тогда-то вы уверуете в мою материальность!
— С кем ты была. Джейн?

— Сегодня вы этого не услышите, сэр. Погодите до завтра. То, что моя история окажется рассказанной лишь наполовину, послужит ручательством, что я появлюсь к завтраку досказать ее. Кстати, постараюсь не возникнуть у вашего очага с одним стаканом воды на подносе. Мне следует принести хотя бы яйцо всмятку, не говоря уж о жареной ветчине.
— Ах ты, насмешливое отродье фей, подброшенное на воспитание людям! Ты возвращаешь мне способность чувствовать, вот уж год как забытую. Если бы ты была с Саyлом вместо Давида, то для изгнания злого духа арфа не понадобилась бы.

— Ну вот, сэр, теперь у вас вид аккуратный и приличный. А сейчас я вас покину. Последние три дня я провела в пути и, мне кажется, подустала. Спокойной ночи.

— Еще только одно слово, Джейн! В том доме, где ты жила, никого, кроме женщин, не было?

Я засмеялась и продолжала смеяться, пока взбегала по лестнице наверх.
«Отличная мысль! — решила я не без злорадства. — Как вижу, у меня есть средство развеивать его меланхолию, и на ближайшее время его будет достаточно».

Продолжение следует…
«Джейн Эйр», Бронте Ш., перевод И. Гуровой

Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори