Джейн Эйр. Риверсы

Предыстория тут babiki.ru/blog/foto-istorii/453772.html
— Как, встали, значит? — сказала она. — Так вам полегчало!

Коли хотите, садитесь в мое кресло у очага.
Она указала на кресло, и я села. Ханна продолжала свои хлопоты, поглядывая на меня уголком глаза. Потом, вынув булки из духовки, она повернулась ко мне и спросила без обиняков:
— А прежде-то вам доводилось просить подаяния?

Я было возмутилась, но тут же вспомнила, что мне ни как не следует давать волю досаде. Да к тому же я и правда появилась перед ней как нищенка. И я ответила спокойно, однако не без некоторой строгости:

— Вы ошибаетесь, считая меня нищенкой. Я нищенка не больше, чем вы и ваши барышни.
Помолчав, она сказала:
— Чегой-то я не понимаю: у вас же ни дома нет, ни серебряников, а?
— Отсутствие дома и серебряников (полагаю, так вы называете деньги) еще не делает людей нищими в вашем понимании.
— Вы что же, книги читаете? — спросила она затем.
— Да. И много.
— Но в пансионе-то вы не учились?
— Я жила в пансионе восемь лет.

Она вытаращила глаза.
— Так чего же вы себя содержать не можете?
— Я содержала себя, и, надеюсь, так будет и дальше.
— А для чего вам крыжовник? — спросила я, когда она достала корзинку с этими ягодами.
— Начинка для пирогов.
— Дайте-ка их мне. Я их очищу.
— Да нет. Чего вам утруждаться?
— Но мне надо чем-то заняться. Дайте мне корзинку.

Она согласилась и даже принесла чистое полотенце, чтобы я прикрыла свое платье.
— А то еще запачкаете! — сказала она. — К черной-то работе вы непривычная, по вашим рукам видно, — добавила она. Может, вы портниха?
— Нет, вы ошиблись. Да и не важно, кем я была, не думайте об этом. А лучше скажите мне, как называется этот дом.
— Одни его называют Марш-Энд, другие Мур-Хаус.
— А джентльмена, который здесь живет, зовут мистер Сент-Джон?

— Да нет, он тута не живет, гостит пока. А живет он у себя в приходе. В Мортоне (...)
— А чем он занимается?
— Священник он. (...)
— Так, значит, это дом его отца?
— Ну да. Старый мистер Риверс жил здесь, а допрежь его и его отец, и дед, и прадед.
— Так, значит, этого джентльмена зовут Сент-Джон Риверс?
— Да.
— И их отец скончался?
— Вот уж три недели. От удара.

— А их мать?
— Хозяйка померла много лет назад.
— А вы давно у них служите?
— Да тридцать лет будет. Я их всех вынянчила.
— Это доказывает, что вы честная и верная. И я хвалю вас, хотя вы невежливо назвали меня нищенкой.
Она вновь посмотрела на меня с удивлением.
— Кажись, я про вас худо подумала, да ведь сколько всяких мошенников развелось, (...)
Несколько минут я хранила суровое молчание.

— Вы уж не держите на меня сердца, — затем сказала она
— Как же не держать! — ответила я. — И объясню вам почему. Не за то, что вы отказались дать мне приют или сочли меня мошенницей, а потому, что вы вот сейчас попрекнули меня тем, что у меня нет «серебряников» и своего дома. Многие из лучших людей, каких только знал свет, были столь же неимущими, как я. И если вы христианка, так не должны считать бедность пороком.
— Что верно, то верно, — сказала она. — Мистер Сент-Джон мне то же толкует. И я вижу, что дала маху. Но теперь-то я вас получше узнала. Тощенькая-то вы тощенькая, но, видать, порядочная.
— Довольно-довольно! Я вас простила. На чем и пожмем руки.

Она вложила мозолистую, выпачканную мукой ладонь в мою руку, еще одна, уже совсем сердечная, улыбка озарила ее грубоватое лицо, и с этой минуты мы стали друзьями.
Видимо, Ханна любила поговорить (...), я наслушалась множества подробностей о ее покойных хозяине и хозяйке и о «деточках», как она их называла.

Старый мистер Риверс, поведала она, человек был простой, но джентльмен, и происходил из такого старинного рода, каких поискать. Марш-Энд принадлежал Риверсам с тех пор, как был построен, а было это, заверила она, «лет, надоть, двести тому назад,(...) Тем не менее, признала она, «старый хозяин был как все прочие — и жил по-простому: на птиц охотился, хозяйство вел и все такое прочее. Вот хозяйка была другая. Все над книгами сидела, науками занималась», и «деточки» пошли в нее. (...) Они любили учиться, все трое, с тех пор почти, как начали говорить. И всегда были «на свой лад скроены». Мистер Сент-Джон, когда вырос, захотел учиться в университете и стал священником, а девочки как закончили пансион, так пошли в гувернантки. Потому что, как они ей объяснили, несколько лет назад их отец потерял почти все свои деньги, когда человек, которому он доверял, объявил себя банкротом. А раз он теперь не может обеспечить их будущее, они должны сами себя содержать. (...) И до того друг дружку любят никогда не ссорятся, не затевают свар. Такой дружной семьи поискать! (...)
Они вернулись с прогулки в указанный Ханной срок и вошли в дом через кухонную дверь.

Мистер Сент-Джон, увидев меня, только поклонился и направился в гостиную.

Но его сестры задержались. Мэри в нескольких словах ласково и спокойно выразила удовольствие, что я достаточно хорошо себя чувствую, чтобы спуститься к чаю. Но Диана взяла меня за руку и укоризненно покачала головой.
— Вам следовало бы дождаться моего разрешения! — сказала она. Вы все еще очень бледны. И сильно исхудали! Бедняжка! Бедняжка!
(...) Диане была свойственна некоторая властность: она, несомненно, обладала большой силой воли. Я же по натуре склонна подчиняться разумной властности и, если позволяют моя совесть и уважение к себе, с радостью уступаю деятельной воле.

— И почему вы здесь? — продолжала она. — Вам здесь не место. Мы с Мэри иногда сидим на кухне, потому что дома любим чувствовать себя свободно, порой даже чересчур. Но вы гостья, и ваше место в гостиной.
— Мне тут очень хорошо.
— Вовсе нет! Когда Ханна хлопочет рядом и посыпает вас мукой?
— И тут для вас слишком жарко, — объявила Мэри.

— Разумеется, — согласилась ее сестра. — Идемте! Вы должны быть послушной. — И, не выпуская моей руки, заставила меня встать и увела в гостиную.

— Посидите тут, — сказала она, усаживая меня на кушетку, — пока мы приготовим чай. Это еще одна привилегия, которую мы присвоили себе в нашем домике посреди пустоши, готовить еду самим, когда нам захочется или когда Ханна печет хлеб и пироги, варит пиво, стирает и гладит.

Она закрыла за собой дверь, оставив меня наедине с Сент-Джоном, который сидел напротив меня не то с книгой, не то с газетой. Я обвела взглядом комнату, а затем остановила его на мистере Сент-Джоне.

Гостиная, небольшая, очень просто меблированная, тем не менее дышала уютом так она была тщательно прибрана.(...) Мистер Сент-Джон сидел неподвижно, словно одна из фигур на темных портретах, не отводя глаз от страницы, которую читал, и плотно сжав губы. Поэтому смотреть на него можно было без стеснения, словно я разглядывала не человека, а статую. Он был молод (лет двадцати восьми тридцати), высок, строен, а его лицо просто приковывало взгляд.

Оно было истинно греческим правильные черты, прямой классический нос, афинский лоб и подбородок. Очень редко видишь английское лицо, столь близкое античным образцам. Да, было понятно, почему он обратил внимание на неправильность моих черт — ведь его лицо было сама гармония. (...) Такой мягкий облик, не правда ли, читатель? Однако тот, кто здесь нарисован, вовсе не производил впечатления мяг кой, уступчивой, впечатлительной или даже просто покладистой натуры. Хотя он не сделал ни единого движения, его ноздри, губы, лоб, казалось мне, свидетельствовали о внутреннем огне, твердости, целеустремленности. Он не сказал мне ни слова, даже не посмотрел на меня, пока не вернулись его сестры. Диана, которая входила и выходила, занимаясь приготовлениями к чаю, принесла мне пирожок прямо из духовки.

— Съешьте его, — сказала она, — вы же голодны, Ханна говорит, что после завтрака вы съели лишь несколько ложек овсянки.
Я не отказалась, так как у меня разыгрался аппетит! Мистер Риверс закрыл книгу, подошёл к столу и, садясь, устремил на меня взгляд голубых глаз, словно нарисованных живописцем.

В этом взгляде была бесцеремонная прямота, упорная пристальность, свидетельствовавшие, что на незнакомку он прежде не смотрел нарочно, а отнюдь не из робости.
— Вы очень голодны, — сказал он.
— Да. сэр.
Я всегда инстинктивно встречаю немногословие краткостью, прямолинейность простотой.

— К счастью для вас, прошлые три дня жар притуплял голод. Было бы опасно сразу же наедаться досыта. Теперь вам можно есть, но все еще соблюдая умеренность.
— Надеюсь, мне недолго придется есть ваш хлеб, сэр, — был мой неловкий, не слишком вежливый ответ.

— Да, как только вы назовете нам адрес ваших близких, — сказал он невозмутимо, — мы им напишем, и вы сможете вернуться домой.
— Это, должна я сказать вам прямо, не в моей власти. У меня нет ни дома, ни друзей.

Все трое посмотрели на меня, но не с недоверием. В их взглядах, казалось мне, не было подозрения, только любопытство. (...)
— Вы хотите сказать, что вы совершенно одиноки? — спросил он.
— Да. Ничто не связывает меня с кем-либо из живущих, и у меня нет права искать приюта ни под одним кровом Англии.

— Весьма странное положение в вашем возрасте!
Я заметила, что он посмотрел на мои руки, которые я положила на стол перед собой. Меня удивило, чем они могли его заинтересовать, но его следующие слова все объяснили.


— Вы не были замужем? Вы девица?
Диана засмеялась:
— Ах, Сент-Джон! Ей же не больше семнадцати-восемнадцати лет!
— Мне почти девятнадцать, но я не замужем. Совершенно верно.

Я почувствовала, что по моему лицу разливается жгучая краска — упоминание о браке пробудило горчайшие тревожные воспоминания. Они все заметили, как я смутилась и взволновалась. Диана и Мэри милосердно отвели глаза, на меня, но их более холодный и суровый брат продолжал смотреть, хоть пробуждëнные им страдания добавили к краске стыда еще и слезы.
— Где вы жили последнее время? — спросил он затем.

— Ты слишком настойчив, Сент-Джон, — тихо сказала Мэри, но он наклонился над столом и потребовал ответа новым пристальным взглядом.
— Место, где я жила, и те, у кого я жила, моя тайна, — ответила я без обиняков.
— По моему мнению, вы имеете право хранить ее и от Сент-Джона, и от всех, кто будет задавать вам вопросы, — заметила Диана.

— Однако, если я не буду ничего знать ни о вас, ни о вашем прошлом, я не смогу вам помочь, — сказал он. — А вы нуждаетесь в помощи, не так ли?
— Очень, сэр, но мне будет более чем достаточно, если какой-нибудь истинный филантроп поможет мне найти работу, какую я могла бы выполнять за вознаграждение, которое обеспечивало бы меня самым необходимым.

— Не берусь судить, истинный ли я филантроп, однако я готов оказать вам всю помощь, какая в моих силах, для достижения столь почетной цели. Во-первых, скажите мне, что вы делали и что вы умеете делать.
Я уже допила чай, очень меня подкрепивший, будто вино великана. Этот напиток успокоил мои возбуждённые нервы и позволил мне ответить настойчивому молодому судье рассудительно и подробно.

— Мистер Риверс, — сказала я, повернувшись к нему и глядя на него так же, как он смотрел на меня: открыто и без робости, — вы и ваши сестры оказали мне великую — величайшую услугу, какую дано человеку оказывать своим ближним ваше великодушное гостеприимство спасло меня от смерти. Такое благодеяние дает вам безграничное право на мою благодарность и некоторое право на мою откровенность. Я расскажу вам о прошлом скиталицы, которую вы приютили, столько, сколько совместимо с моим душевным покоем и не подвергнет нравственной и физической опасности не только меня, но и других.
Джейн вкратце рассказывает историю своей жизни и последних событий, о том как она осталась без средств, как скиталась по окрестностям и набрела на их домик, почти в бессознательном состоянии...

— Не заставляй ее говорить еще, Джон, — вмешалась Диана, когда я умолкла. — Мисс Эллиот, нельзя волноваться.*
Я невольно вздрогнула, услышав свою придуманную фамилию, которую успела забыть. Мистер Риверс, от чьего внимания, казалось, не ускользало ничто, тотчас это заметил.
— Вы ведь сказали, что вас зовут Джейн Эллиот? — спросил он.

— Да, я так сказала и думаю пока называться так. Но это не моя настоящая фамилия, и пока еще она для меня звучит странно.
— Свою настоящую фамилию вы не назовете?
— Нет. Больше всего я боюсь, что меня отыщут, а потому избегаю всего, что могло бы этому способствовать.

— По-моему, вы совершенно правы, — сказала Диана. — А теперь, братец, все-таки оставь ее в покое.
Однако Сент-Джон лишь на минуту-другую задумался, а затем возобновил расспросы с той же невозмутимостью и проницательностью, как и раньше.
— Вам не понравится долго пользоваться нашим гостеприимством, вы, я вижу, предпочтете как можно быстрее перестать быть предметом сострадания моих сестер, а главное, моего ми-ло-сер-дия (я прекрасно понимаю тонкое различие, но принимаю его, оно справедливо). Вы не хотите зависеть от нас?

— Да. Я уже это сказала. Дайте мне работу или объясните, как ее найти, — это все, чего я прошу теперь. А тогда отпустите меня, пусть это будет самая убогая лачужка. Но до тех пор разрешите мне остаться здесь. Мне страшно вновь испытать ужасы бездомности и нищеты.
— Конечно, вы останетесь здесь! сказала Диана, положив белую руку на мои волосы.
— Конечно! — повторила Мэри с мягкой искренностью, видимо, ей присущей.

— Как видите, мои сестры хотят оставить вас здесь, — сказал мистер Сент-Джон, — как оставили бы и выхаживали полузамерзшую птичку, которую порыв зимнего ветра занес бы к ним в окошко. Я более склонен к тому, чтобы посодействовать вам самой зарабатывать свой хлеб насущный, и попытаюсь это сделать. Но заметьте, мои возможности невелики. Я ведь всего лишь священник бедного сельского прихода, и помощь моя, по необходимости, будет самой скудной. Если вам не по душе смиренный труд. поищите чего-то более для вас подходящего, чем могу предложить я.

— Она ведь уже сказала, что готова на любую честную работу, какая ей по силам, — ответила за меня Диана. — И ты знаешь, Сент-Джон, у нее нет выбора: она вынуждена довольствоваться помощью черствых людей вроде тебя.
— Я согласна быть швеей, я согласна на любую черную работу — буду прислугой, нянькой, если не найдется ничего лучше, — ответила я.
— Отлично, — сказал Сент-Джон с полной невозмутимостью. — Если таково ваше настроение, я обещаю помочь вам, когда смогу и как смогу.


Он снова взял книгу, которую читал перед чаем, а я ушла к себе: и так я уже пробыла на ногах дольше и говорила больше, чем пока позволяли мои силы.

Продолжение следует…
«Джейн Эйр», Бронте Ш., перевод И. Гуровой

Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори