ВЕЧНАЯ ЗЕМЛЯ. 4. Хуген.

Пустошь, год 435

В большом доме, как называлось мощное приземистое строение из грубо вытесанного камня, обмазанного глиной и соломой, было темно и дымно. Дам валил из закопченного очага вверх, где в конусообразной крыше было отверстие, но выходил он туда не весь, и стлался по земляному полу рваными белесыми клочьями, заставляя мужчин, собравшихся внутри, надсадно кашлять и утирать едкие слезы. Хуген уселся вверху, на балке под крышей, и следил за ними, скосив блестящий глаз. Его дым нисколько не беспокоил.

— … то, что ты предлагаешь, Бертхольд, опасно. У Сигерда много людей и Бруннейх взять тяжело…
Кряжистый, краснолицый, которого назвали Бертхольдом, отмахнулся, как от назойливых комаров.
— В своем доме Сигерд непобедим. Но его можно лишить тыла, выманить…
— У нас перемирие, — осторожно заметил другой, помоложе, с темными курчавыми волосами и блеклыми, словно выцветшими до льдистой тусклости глазами. Заметил тихо, но голосом нехорошим. Хуген распушил перья, опустил крылья, давая им отдохнуть.

— Так, — согласился Бертхольд. — Потому Сигерд и не ждет нападения. Думает, подмял под себя наши земли, заставил маров себе кланяться. Думаешь, Даубе, твоих поклонов ему на всю зиму хватит? Плохо ты знаешь Сигерда, он твое добро до донышка выгребет. Тебе еще своих людей кормить, зима на носу, а ты надеешься вождя бруннов поклонами задобрить? Нет, Даубе, с такими говорить можно только мечом! Не можешь силой победить, возьми хитростью!

— У Сигерда сыны, — сказал третий, сидевший ближе всех к очагу. Хуген встрепенулся, щелкнул клювом, ибо голос этот он знал, много раз слышал в Доме, на пирах, когда ему перепадал хлебный мякиш и раздробленные земляные орехи. Мар Раум…

Хозяин сажал его на специальную жердочку, установленную прямо на пиршественном столе, позволял ему прыгать среди блюд с яствами и кубков с элем. Его гости подобных шуток не понимали, косились на большую иссиня-черную ворону, кто-то даже осенял себя знаком Праматери, чтоб отвести беду. Ведь все знают, ворон — птица благословенная и одновременно — прОклятая, ибо есть плоть человеческую и к нему тогда переходит частица умершего, и тот уже никогда не обретает посмертного покоя, потому-то и убить птицу нельзя. Все равно, что убить родича снова — двойной грех и позор! Но Сигерду все эти пересуды были ни по чем. Его и Хугена связывали узы куда теснее тех, что приписывают колдовской птице Праотца. Сигерд нашел его вороненком с мягкими беспомощными крыльями. Неведомо как Хуген запутался в силках в лесу, изломал перья, так отчаянно бился, но вырваться не мог. Когда Сигерд приблизился, вороненок был уже обессилен, беззвучно шипел, топорща жесткие перья, и разевал длинный заостренный, как клинок, клюв. Человек мог его убить или бросить, но Сигерд опустился в траву и коснулся его осторожно, рука у него была теплая, он распутывал тенета и легонько поглаживал вороненка по спине. Извернувшись, Хуген все-таки клюнул его за палец, до крови, но не глубоко. Человек даже не дрогнул, не остановился и продолжал высвобождать тонкие лапы Хугена с острыми длинными когтями. Едва почуяв волю, Хуген принялся рвать его плоть ногами, инстинкт, что превыше всего, руководил им, отчаянное стремление вырваться на волю, избавиться от этих рук, сжимающих его все же осторожно. Хуген метался, пока не изнемог, потом нахохлился, спрятал голову и приготовился к погибели. Но Сигерд взял его и завернул в плащ, пахнущий овцами и терпким теплом.


Так Хуген оказался в Брунне, большом каменном доме Сигерда. Хуген был птенцом и ничего не знал о людях, инстинктивно опасался двуногих зверей, но наблюдал за ними с любопытством. Сигерд сперва посадил его в клетку, большую, сплетенную из лозы, и Хуген, исследовав свое новое обиталище, принялся грызть, рвать когтями и долбить клювом прутья. В итоге Сигерд выпустил его, но вороненок не улетел. Его сытно кормили, позволяли сидеть на потолочных балках, где его не мог достать никто, даже Асвальд, детеныш Сигерда. Челядь Брунна птицу сторонилась, но Сигерд любил вечерами сидеть за столом, когда все остальные расходились, и тогда Хуген терял бдительность, неуклюже прыгал меж кубков и блюд за хлебными крошками, хрипло, неуверенно каркал. Он не знал, как иначе выразить благодарность Сигерду. Тот не понимал, смеялся и гладил его по гладким перьям. Именно Сигерд дал ему имя. Что оно означает, Хуген не знал, но слышал его из уст хозяина частенько, научился откликаться на него. Когда хозяин звал его, ворон, уже подросший и ловкий, шумно взмахивая крыльями, слетал с балок вниз, усаживался на руку Сигерда, косил на него блестящий глаз. «Кааар!»
Хуген стал чем-то вроде забавы для семьи хозяина и его гостей, но обидность этой роли не понимал. Что ему двуногие, шумные, горластые и лишенные природной осторожности. Кричат громко, неловкие, летать не умеют, да и бегать тоже. Зато человеческая речь интересовала Хугена безмерно. Он вытягивал шею, прижимал крылья к телу и раскрывал клюв. «Ххгррр...» Когда он сумел произнести отчетливо свое имя, Сигерд опешил, потом громогласно рассмеялся. Смеялись и все другие, его детеныши Ансгар, Асвальд и Стьерра. Хуген стал членом семьи.
Много времени прошло с того первого фокуса, когда Хуген научился повторять звуки, имена и отдельные слова, научился различать в человечьей речи эти самые важные слова: Сигерд, Ансгар, Брунн… Хозяин сперва учил его забавы ради. Не у каждого в доме есть говорящая птица! А потом с умыслом. Хуген стал важной птицей, очень важной. Он умел летать тихо, садиться под крышей, на сухую ветку или край каменной стены, замирал там, слушая людей. А люди таились только друг от друга, на птиц не смотрели. Хуген же за ними наблюдал пристально.

Взмахивают руками, значит, гневаются, шепчутся тихо — … слух у Хугена был отличный и он чутко ловил знакомые слова, как ловит цапля в мутной воде серебробрюхую рыбешку. Дома Сигерд сажал его на руку, крошил хлеба и семечки, но Хуген не притрагивался к еде, пока не повторял услышанное. Потом Сигерд гладил его по голове и спине, как в тот день, в лесу, когда нес завернутым в плащ домой, и Хуген с важным видом приступал к своему ужину. Между ними с годами установилась тесная, понятная только им двоим связь. Хуген запоминал имена его союзников и врагов, умел отличить слова, сказанные одним или другим, повторял их так похоже, будто это Раум или Даубе сидят за столом. К остальным членам большой семьи вождя Хуген относился равнодушно. Ансгар и девочка его мало беспокоили, редко бывали в доме и на него почти не обращали внимания. Челядь Хугена побаивалась, шептала обережные слова, но не трогала. Пожалуй, только Асвальда Хуген ненавидел. Сам он не понял бы этого слова, оно слишком трудное. Но Асвальд был враг, безжалостный и свирепый, и Хуген давно выклевал бы ему глаза, изодрал в лохмотья лицо когтями, если бы не Сигерд. Сигерд по непонятным причинам любил Асвальда и трогать не позволял. Даже когда Асвальд забрался в башню, в нишу, где Хуген и его самка свили гнездо, и разорил его. Хуген тогда битый час кружил над уничтоженной кладкой, кричал пронзительным голосом, своим, а не человечьим.
Вечером он по обыкновению слетел на руку Сигерда, но не сел, беспокойно скакал по столу, опрокидывая кубки и еду.
— А… свалдд… Асвааалд….
Сигерд ничем не наказал детеныша, и Хуген почти месяц не разговаривал с хозяином, сидел нахохлившись под потолком, безмолвный, взъерошенный, отказываясь от лакомства. К концу зимы самка свила новое гнездо, повыше, и отложила шесть гладких бурых яиц. Хуген сторожил ее бдительно, и успокоился только когда птенцы научились летать. Тогда он вернулся к Сигерду.
… Сыны, — презрительно бросил Бертхольд. — У Ансгара еще молоко матери на усах не обсохло, а Асвальд… Сами знаете. Если и выживут эти сосунки, Брунн им не удержать, — мар рубанул в воздухе рукой, как будто отсек воображаемым мечом головы. — Они нам не помеха, Раум!

Хуген оттолкнулся от балки, но должно быть, цеплялся за нее слишком сильно, рыхлая древесина раскрошилась и вниз, на очаг посыпалась труха. Уже не таясь, он расправил крылья, неловко взлетел под самую крышу.
— Проклятая птица Сигерда! — завопил Даубе, нелепо замахал на него руками. Но тот другой хладнокровия не потерял, и пока Хуген кружил, натыкаясь на стены, натянул тетиву своего лука.

Вот и дыра, горячий-горячий дым от очага уходил вверх, и Хуген ринулся на свободу, там, в звездной ночи он распрямил крылья, поднялся выше, и там-то его и настигла стрела. Она звенела тоненько и нестрашно, как лед на крыше зимою, врезалась в него, ужалила и исчезла. Хуген едва не упал, забарахтался в воздухе, перевернулся. Увидел выбежавших мужчин так отчетливо, как на диковинной картинке, что однажды показал ему Сигерд. То была карта. Карррта! А теперь на карте оказались Бертольд с луком, Даубе зачем-то с мечом и Раум. Хуген еще раз кувыркнулся, растопырив ослабевшие крылья, потом наконец поймал восходящий поток, махнул ими раз, другой, совсем не так, как обычно, а тяжело, с треском.
— Подстрелил? — спросил Даубе, и Бертхольд самоуверенно кивнул. Проклятая птица! Давно нужно было свернуть ей шею!


Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори