Джейн Эйр. Крушение надежд

Предыстория тут babiki.ru/blog/foto-istorii/443090.html
Прошли часы, я подняла голову, посмотрела вокруг и увидела, что западное солнце пишет золотом на стене знаки заката. И спросила:
— Что мне делать?
Однако ответ моего сознания: «Покинь Торнфилд немедля» — последовал так незамедлительно, был таким страшным, что я затворила слух и сказала, что пока такие слова для меня невыносимы. (...)

«Что я уже не невеста Эдварда Рочестера — это наименьшая часть моего горя, — заявила я. — Что я очнулась от дивных грез и убедилась в их лживости и тщете — ужасно, но этот ужас я могу стерпеть и возобладать над собой. Однако то, что я должна расстаться с ним незамедлительно, бесповоротно, навсегда, — нет, это нестерпимо! Я не могу!»
Тут какой-то внутренний голос возразил, что нет — могу, предсказал, что я это сделаю. (...)

Я вскочила, ужаснувшись одиночества, в котором таился такой беспощадный судия, тишины, в которой звучал такой грозный голос. Когда я выпрямилась, голова у меня закружилась, и я поняла, что мне вот-вот станет дурно от лихорадочного волнения и телесной слабости в этот день я не съела ни кусочка, не выпила ни глотка.

(...) И сердце у меня странно сжалось я вдруг сообразила, что все долгое время, пока я оставалась в своей комнате взаперти, ко мне не постучали спросить, как я себя чувствую, или передать приглашение спуститься в гостиную. Даже маленькая Адель не поскреблась в дверь, даже миссис Фэрфакс не вспомнила обо мне.

— Друзья всегда забывают тех, к кому судьба немилостива, — пробормотала я, отодвигая задвижку и открывая дверь. Я споткнулась обо что-то — голова у меня все еще кружилась, в глазах темнело, ноги плохо слушались. Я не сумела сохранить равновесие и упала — но не на пол.

Меня поддержала протянутая рука. Я подняла глаза: меня поддержал мистер Рочестер, который сидел в кресле у моего порога.
— Наконец ты вышла! — сказал он. — Я долго ждал тебя и все время прислушивался, но не услышал ни единого шороха, ни единого рыдания. (...) Я предпочел бы, чтобы ты вышла и осыпала меня жгучими упреками. У тебя страстная натура. Я ждал вспышки. Был готов к потокам жарких слез, но хотел, чтобы пролиты они были на моей груди. Теперь же они оросили бесчувственный пол или твой намокший носовой платок.

Впрочем, я ошибаюсь ты вовсе не плакала! Я вижу побелевшие щеки и померкшие глаза, но никаких следов, оставленных слезами. Так, значит, твое сердце плакало кровью? Как, Джейн! Ни слова упрека? Ни ожесточения, ни стремления уязвить побольнее? Ничего, что ранило бы чувства или возбудило гнев? Ты тихо сидишь, как я посадил тебя, и смотришь на меня усталым безразличным взглядом. Джейн, я не хотел нанести тебе такой раны. (...) Простишь ли ты меня когда-нибудь?
Читатель! Я его простила в ту же секунду. (...)Но не словами, не открыто, а лишь в глубине сердца.

— Ты знаешь, что я негодяй, Джейн? — печально спросил он затем, полагаю, сбитый с толку моим молчанием и покорностью, хотя причиной их была только телесная слабость.
— Да, сэр.
— Ну, так скажи мне это, без обиняков и гневно. Не щади меня!
— Не могу. Я измучена и дурно себя чувствую. Мне надо выпить воды.

Он испустил судорожный вздох, подхватил меня на руки и унес вниз. Сначала я не поняла, в какой комнате оказалась (...)

Он поднес вино к моим губам, я отпила, и мне полегчало. Потом я съела что-то, предложенное им, и вскоре пришла в себя. Я была в библиотеке, сидела в его кресле, он стоял рядом. «Если бы я могла сейчас уйти из жизни без особых страданий, для меня это было бы лучше всего, — подумала я. (...) Я не хочу расставаться с ним, я не могу расстаться с ним».
— Как ты себя чувствуешь теперь, Джейн?
— Гораздо лучше, сэр. Скоро слабость пройдет совсем.
— Выпей еще вина, Джейн.

Я выпила. Тогда он поставил рюмку на столик, встал передо мной и устремил на меня пристальный взгляд. Но внезапно отвернулся с невнятным восклицанием, полным какой-то неясной страсти. Стремительно прошелся по комнате, нагнулся, словно собираясь меня поцеловать, но, помня. что ласки теперь запретны, я отвернулась и оттолкнула его.

— Как! Почему? — воскликнул он. — А! Понимаю. Ты не хочешь целовать мужа Берты Мейсон? Считаешь, что мои руки заняты, мои объятия принадлежат другой?
— Во всяком случае, для меня в них нет места, сэр, как и права на них.
— Почему, Джейн? Я избавлю тебя от необходимости говорить и отвечу за тебя: потому что у меня уже есть жена, ответила бы ты. Я угадал?
— Да.

— Если ты правда так думаешь, то у тебя странное мнение обо мне. Значит, ты считаешь меня коварным распутником, низким презренным соблазнителем, который изображал бескорыстную любовь, чтобы завлечь тебя в заранее расставленные силки, лишить чести, отнять у тебя самоуважение? (...) А ты не хочешь бранить, упрекать, устраивать сцену и думаешь о том, как поступить, считая разговоры бесполезными. Я тебя знаю, и я настороже!

— Сэр, у меня нет намерения поступать во вред вам. — сказала я (...).
— Да, с вашей точки зрения, но с моей вы замышляете погубить меня. Вы только-только не сказали прямо, что я женатый человек, и вы намерены чураться меня как женатого человека, держаться от меня подальше. (...)
— Все вокруг меня изменилось, сэр, и я должна измениться сама, (...) Адели нужна новая гувернантка, сэр.

— О, Адель отправится в пансион, я это уже устроил,(...) Джейн, ты не останешься здесь, как не останусь и я. Моей роковой ошибкой было оставить тебя в Торнфилд-Холле. хотя я ни на миг не забывал, какие призраки в нем обитают. Еще не зная тебя, я распорядился, чтобы от тебя скрыли наложенное на него проклятие просто из опасения, что Адель останется без гувернантки, если та узнает, рядом с кем ей предстоит жить.

А мои планы не позволяли мне поселить сумасшедшую где-либо еще, хотя у меня есть старинный дом в маленькой усадьбе Ферндин, еще более уединенный, куда я мог бы водворить ее с полной надёжностью, если бы мысль о нездоровом расположении дома, спрятанного в сердце леса, не заставила бы мою совесть восстать против помещения ее туда. Вероятно, сырые стены вскоре избавили бы меня от нее, но каждому злодею свое злодейство, а мое не допускает скрытого убийства даже тех, кого я ненавижу.

Он продолжал:
— Однако скрывать от тебя присутствие рядом сумасшедшей было ошибкой*(...). Но я закрою Торнфилд-Холл,(...) и буду платить миссис Пул двести фунтов в год, чтобы она жила здесь с моей женой, как ты называешь эту мерзкую ведьму. Грейс на многое согласится за деньги, а общество ей составит ее сын, надзиратель Гримсбайского приюта для умалишенных, и будет помогать ей во время припадков, когда сидящий в моей жене бес подталкивает ее поджигать ночью кровати со спящими, ранить людей ножом, грызть их и так далее…


— Сэр, — перебила я его, вы безжалостны к этой несчастной, вы говорите о ней с ненавистью, со мстительным отвращением. Это жестоко. Она ведь не виновата в своем безумии.

— Джейн, любимая моя крошка (я буду называть тебя так, потому что это чистая правда), ты не знаешь, о чем говоришь. Вновь ты судишь обо мне неверно. Я ненавижу ее не потому, что она безумна. Будь ты безумной, думаешь, Я ненавидел бы тебя?

— Да, я так думаю, сэр.
— В таком случае ты ошибаешься и ничего не знаешь ни обо мне, ни о любви, на какую я способен. Каждая твоя частичка дорога мне, как моя собственная, и осталась бы столь же дорогой и в страданиях, и в болезни. (...)
Но зачем отвлекаться на такую тему Я говорил о том, что ты покинешь Торнфилд. Ты знаешь, все готово к немедленному отъезду, и завтра ты уедешь.

Я прошу тебя лишь о том, чтобы ты вытерпела еще одну ночь под этой крышей. А затем ты навсегда простишься с горестями и ужасами, укрытыми под ней! У меня есть место, которое послужит надёжным приютом от тягостных воспоминаний, от нежеланных вторжений, даже от лжи и клеветы.
— И возьмите с собой Адель, — перебила я. — Ее общество будет вам утешением.

— О чем ты говоришь, Джейн? Я же сказал тебе, что отсылаю Адель в пансион. Да и на что мне общество ребенка? К тому же даже не моего ребенка, а незаконного отродья французской танцовщицы. Почему ты мне ее навязываешь? Я спрашиваю, почему ты назначаешь мне в спутницы Адель?
— Вы ведь говорили, что хотите удалиться от света, а одиночество всегда тоскливо, и для вас оно будет тоскливей вдвое.

— Одиночество! Одиночество! — повторил он с раздражением. — Я вижу, мне придется объяснить. (...) Мое одиночество разделишь ты! Ты понимаешь?
Я покачала головой. Он был настолько взволнован, что даже такой безмолвный знак несогласия требовал известного мужества. (...)

Он снова заметался по комнате, но вскоре опять остановился на этот раз прямо передо мной.
— Джейн! Прислушайся к голосу разума, хорошо? — Он нагнулся и приблизил губы к моему уху. — Не то я прибегну к силе!

Голос у него стал хриплым, он выглядел как человек, готовый сбросить невыносимое иго и очертя голову броситься в омут безумств. Я поняла, что еще немного, еще один толчок и я уже не смогу на него повлиять. (...) Но я не боялась. Нисколько. Я ощущала внутреннюю силу, даже власть, и она поддерживала меня.

(...) Я взяла его стиснутую в кулак руку, разогнула скрюченные пальцы и сказала мягко:
— Сядьте! Я буду разговаривать с вами, сколько вам будет угодно, и выслушаю все, что вы скажете, разумное и неразумное.

Он сел, но не смог заговорить сейчас же.

Успокоившись, Рочестер рассказывает историю их с Бертой брака. Отец, желая оставить все свое наследство старшему сыну Роланду, обеспечивает младшему выгодный брак. Мистер Мейсон дает 30 тысяч приданного за свою дочь, но этого не сообщают молодому юноше, договор уже заключен за его спиной. А его всячески увлекают прелестями Берты Мейсон, красавицы не уступающей мисс Бланш Ингрэм, вокруг все ему завидуют и ободряют. Они никогда не общались наедине, практически не разговаривали.

Ее демонстрировали в обществе, как прекрасную райскую птицу и юноша увлекся, страсть затмила разум! Свадьбу сыграли тут же!
Однако очень скоро брак принес разочарование, унижение, обиду и презрение к супруге. Вскрылись семейные тайны о наличии в роду тяжелых психических расстройств, пристрастия к алкоголю и развратному образу жизни. Каждый день, она все стремительнее скатывалась в безумие. 4 года брака превратились в ад!!!
Отец Рочестера умер, вскоре скоропостижно скончался и старший брат, Эдвард стал обладателем богатства и совершенно опустившейся жены. Вступив в наследство, он решает вернуться домой и начать новую жизнь. Он устраивает свою сумасшедшую жену в Торнфилде, под присмотром Грейс Пул. Т к о браке не распространялись, тайна была сохранена.

— А чем занялись вы, сэр, — спросила я, воспользовавшись паузой, — когда устроили ее здесь? Куда вы отправились?
— Чем занялся я, Джейн? Превратился в блуждающий огонек. Куда отправился?

Странствовал, бесприютный, как зимние ветра. Уехал на континент, объехал все европейские страны. Моим твердым желанием было искать и найти добрую, умную женщину, которую я мог бы полюбить. Полную противоположность фурии, оставшейся в Торнфилде…

В итоге за границей он ее так и не нашел… Череда любовниц не принесла утешения и радости. Француженка Селина, итальянка Джачинта, немка Клара… Никто из них не оправдал его надежд и не внушил любви. Разочарованный и потерявший веру он отправился обратно в Англию. И вот холодным зимним вечером на дороге к Торнфилд-Холлу он встретил ЕË!!! И он рассказал Джейн о своей любви к ней, с первого взгляда, с первого прикосновения...

Я терпела невыразимую муку все внутри у меня было словно зажато в раскалённом железном кулаке. (...) Никто не мог бы пожелать, чтобы его любили сильнее, чем любили меня, а того, кто любил меня, я бесконечно обожала, и я должна была отречься от любви и от моего кумира. Одно грозное слово знаменовало мой невыносимый долг: «Беги!»

— Джейн, ты понимаешь, чего я жду от тебя? Только обещания: «Я буду вашей, мистер Рочестер».
— Мистер Рочестер, я не буду вашей.

Вновь долгое молчание.
— Джейн, — начал он снова с нежностью, которая сокрушила меня горем, оледенила зловещим ужасом, потому что этот голос был рыком пробуждающегося льва,

— Джейн, ты решила, что пойдешь одним путем и позволишь мне идти другим?
— Да.

— Джейн (наклоняясь и обнимая меня), ты и сейчас это повторишь?
— Да.

— А теперь? (Нежно целуя меня в лоб.)
— Да (быстро вырвавшись из его рук).

— Джейн, это жестоко! Это… это грешно. Любить меня не было бы грехом.
— Но послушаться вас — было бы.
(...) Он мгновенно пересек комнату, схватил меня за плечо, обнял за талию. Казалось, его огненный взор пожирает меня.

Физически я чувствовала себя в тот миг такой же беспомощной, как сухая трава, на которую дохнуло жаром раскаленной печи, однако я все еще владела своей душой, и это было залогом спасения.(...)

— Никогда, — сказал он, скрипнув зубами. — никогда еще не было ничего столь хрупкого и неустрашимого. В моих руках она точно тростинка (и он встряхнул меня столь же сильно, как и сжимал).

Я мог бы согнуть ее большим и указательным пальцами, но что было бы толку, если бы я согнул, если бы вырвал с корнем, если бы сокрушил ее? Подумай об этих глазах, подумай о непокоренном, неукротимом, свободном создании, которое выглядывает из них, бросая мне вызов не просто со смелостью, но и с суровым торжеством. Что бы я ни сделал с клеткой, я не могу добраться до него, до вольного прекрасного создания! Если я разорву, сокрушу непрочную темницу, мое насилие лишь выпустит пленницу на свободу.

Я могу завоевать обиталище, но обитатель спасëтся на небеса, прежде чем я смогу назвать себя обладателем жилища, сотворëнного из праха. А нужны мне твои воля и сила, светлый дух, твои добродетель и чистота, а не только твоя хрупкая оболочка. Если ты пожелаешь, ты прилетишь на ласковых крыльях и обретешь гнездышко в моем сердце. Схваченная против воли, ты ускользнëшь, как благоухание цветка, исчезнешь, прежде чем я успею его вдохнуть. Приди же, Джейн, приди!

С этими словами он отпустил меня и только смотрел. Сопротивляться этому взгляду было куда труднее, чем судорожному объятию. Но сдаться теперь значило бы потерять разум. Я бросила вызов его ярости и возобладала над ней. От его печали мне следовало бежать. Я направилась к двери.
-Ты уходишь, Джейн?
-Я ухожу, сэр.
-Ты меня покидаешь?
-Да.

(...) Кровь прихлынула к его лицу, огонь заблистал в глазах. Он протянул руки… но я уклонилась от его объятий и тотчас покинула библиотеку.
«Прощай!» — простонало мое сердце, когда я переступила ее порог, а отчаяние добавило: «Прощай навеки!»

После короткого беспокойного сна Джейн, собрав свои скромные пожитки, мысленно простившись с обитателями, тайно покидает Торнфилд...


Продолжение следует…
«Джейн Эйр», Бронте Ш., перевод И. Гуровой

Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори