УРСУЛА.

Дорогие друзья, я вернулась к куклам и истории) Совсем скоро стартует «Вечная земля». а сегодня грустный кусочек лета и моей любимой Пустоши)

Лето, скоротечное, пьянящее, буйное лето на Великой Пустоши, в самом разгаре. И травы, сперва нежные и хрупкие, жадно тянулись к солнцу, наливались соками этой дикой, но благодатной земли, выбрасывали тугие колосья. От ворот Дромахэра до самой излучины Сейланн колыхалось от ветра травяное море Пустоши. Урсула и сама, как эти колосья, жадно пила воздух Дромахэра, чувствуя, как в ее оледеневшем сердце пробуждается и застарелая боль по мару, и тихая радость от возвращения домой. Домой… Столько лет королева Урсула старалась убедить себя, что ее дом — Север, но сейчас она понимала — вот она, ее земля, ее сила. Она долго-долго стояла у ворот, глядя на колышущиеся травы. Потом подошла Бриджет, принесла ей шаль, молча стала рядом. Урсула чувствовала тепло ее плеча, чуть касавшегося ее собственного. Ей хотелось спросить: «А помнишь?..», ибо на Севре не было тех, кто мог разделить горечь и радости их общих воспоминаний, но потом с удивлением поняла, что и спрашивать ничего не нужно. Бриджет все помнит, и воспоминания эти не потускнели и не стерлись за пятнадцать лет. Губы Урсулы дрогнули.
— Хорошо вернуться сюда…
— Да уж, госпожа, слишком долго ты пробыла на Севере, — отозвалась Бриджет. — Кадван рад будет свидеться с тобой.
В голосе ее Урсула не услышала муки от предстоящей потери, смирение, в то время, как она сама яростно пыталась отрицать болезнь и смерть мара, и до сих пор не смирилась с ней.
Кадван стал седым, как лунь, он весь усох, словно из него уже ушла вся жизнь, а осталась эта хрупкая оболочка. Но когда он заговорил, Урсула узнала его прежнего. Он протянул к ней руку, и Урсула опустила на колени подле его ложа.
— Негоже королеве стоять на коленях, — прошелестел Кадван. Урсула сжала его тонкую птичью ладонь.
— Я больше не королева, Кадван. Утред правит Севером и Пустошью, как ОН и желал. Мы все сделали по его воле.
Кадван еле заметно улыбается ей.
— Вы все сделали, госпожа.
Урсула не ответила, отвела глаза. Кадван смотрел на ее темноволосую склоненную голову, украшенную лишь двумя толстыми косами. Урсуле Рутверн, леди Пустоши минуло 34 года, он помнил ее девочкой, а теперь она выросла в красивую статную женщину. Но отчего-то ему было ее жаль, в ее глазах, когда она снова поглядела на Кадвана, не было спокойствия.
— Я столько лет делала то, чего хотел ОН, что нужно было ради Утреда, ради нашей власти… И теперь я не знаю, как жить и поступать дальше. У меня нет ответов, я запуталась, Кадван…
— Если у Вас нет ответов, это значит лишь, что Вы ищете их не там, госпожа.
Урсула усмехается одними губами, но выходит горько.
— Не будем об этом. Тебе очень больно?
И теперь Кадван смеется сухим хриплым смехом, и Урсула после небольшого колебания, тоже.
— Боль напоминает нам, что мы живы, госпожа, только и всего.
— Ты прав, — соглашается его королева, ибо что бы ни случилось, но для Кадвана именно эта маленькая отважная и одинокая женщина навсегда остается леди Пустоши, той, что вела армию маров в бой на Рутвернском поле, той, что надела корону на голову своего сына…
От Кадвана она пошла в большую залу, где в давние времена она с маром сидела за высоким столом. Стол остался прежний, Урсула задумчиво провела пальцами по гладкой деревянной столешнице. Все в этой комнате осталось прежним, и это казалось ей неожиданно горьким и одновременно радостным.
— Госпожа…
Тонкий ломкий голос за ее спиной в клочья рвет сердце, в горле набухает ком, но Урсула оборачивается, глядит на свою такую взрослую дочь. Уинн пятнадцать, ровно столько, сколько она сама живет на Севере. Тоненькая, угловатая, высокая для своего возраста, зеленые глаза в обрамлении густых ресниц глядят на нее с робостью и враждебно. Каштановые буйные кудри туго схвачены у висков бечевками и заплетены в косички. Невольно Урсула улыбается сквозь боль. Уинн — дитя Пустоши, как она и хотела. В этой девочке нет утонченной красоты ее матери и бабки, в ней многое от отца, его глаза, линия губ, скулы и подбородок, и Урсула жадно рассматривает ее, стремительно шагает к дочери и обнимает ее закаменевшие острые плечи. Уинн послушно стоит, но стоит Урсуле отпустить ее, тут же отшатывается, напряженная, подобравшаяся, как дикий зверек.
— Здравствуй, Уинн. — Как же это тяжело и больно. Урсуле хочется погладить ее кудри, покрыть поцелуями все ее личико, но вместо этого она лишь стоит напротив дочери, беспомощно опустив слабые руки. Им не вернуть лет, отнятых у обеих войной и короной.
— Матушка…
— Расскажи, как ты жила здесь?
Уинн ни к чему знать, что Урсула исправно получала письма от Кадвана и Бриджет. Редкие визиты самой Урсулы на Пустошь в первые годы Уинн не помнит. А когда два года назад Уинн приезжала с Кадваном на коронацию Утреда, то и вовсе держалась особняком, жалась к Бриджет и двух слов не сказала своему царственному брату, новоявленному королю Утреду. Все это пришлось стерпеть, она сама распорядилась своей судьбой так, и теперь ни к чему сожалеть. Утред принадлежит Северу, но Уинн — дочь Пустоши, кровь от ее крови. Она сделала все возможное, чтобы Кробх Дар получил свое, как и всегда, чтобы это равновесие их рода сохранялось. Велика ли цена? Это не важно, даже если она непомерна, иного пути нет.
Но принять то, что Уинн дичится ее, что ей ближе Кадван и Бриджет, тяжело, невыносимо. За столом Бриджет как может, пытается смягчить это отчуждение, однако выходит неловко. И в конце концов Урсула отпускает дочь, и сама идет спать.
Бриджет приготовила для нее большие покои мара, хотя Урсула с большей охотой заняла бы одну из маленьких комнат на первом этаже. Она думала, что будет тяжело снова лечь в эту постель, что не сможет сомкнуть глаз до утра, но уснула почти сразу же.
Великое травяное море шептало, шелестело, вздыхало на сотни тысяч голосов. Она шла по нагретой земле босая, раскрытыми ладонями лаская высокие колосья. И во сне ей владел покой, покой, которого она так и не обрела в жизни. А потом Урсуле привиделся мар. Он был моложе, чем когда они встретились, наверное и она сама во сне была почти девчонкой — такая легкость и пронзительная нежность наполняли ее до самых кончиков пальцев. Осторожно, боясь, что ее прекрасное видение развеется, Урсула касается его колючей щеки пальцами.
— Не плачь, кейан туат. Помнишь, ты обещала быть мне хорошей женой и не плакать? — напоминает ей мар, и Урсула через силу кивает, но слезы бегут по ее щекам, их никак не остановить. Они идут по полю вдоль берега Сейланн, закатное солнце слепит глаза.
— Я не знаю, что мне теперь делать… — шепчет она, вглядываясь в родное лицо, и он улыбается, стирает с ее мокрых щек слезы.
— Я сделала все по воле твоей! Но теперь я не знаю, каков мой путь… Я ничего не вижу, Бальдрик! Помоги мне! Помоги, скажи, что мне делать!
От его мимолетной ласки, такой осязаемой, такой далекой, она закрывает глаза, останавливается. Хочется остаться здесь, с ним, снова чувствовать себя живой, желанной кому-то…
— Что мне делать? — шепчет она.
— Живи…
Урсула проснулась глубокой ночью. Свеча истаяла, и покои утопали во тьме. Где-то далеко во дворе лаяли и грызлись за кость собаки. Она села на постели, тяжело дыша, коснулась мокрых щек пальцами. Все тело ныло и горело неутоленной жаждой, а душа ее была в смятении и тоске. Дромахэр не дал ей желанного успокоения. Быть может, Кадван и прав, и она ищет ответов не там. Урсула долго-долго сидела неподвижно, тяжелые косы упали ей на лицо, но она не убирала их. Крепость просыпалась, сновали к колодцу мальчишки с ведрами, переговаривались во дворе прачки и кухарки, дважды Бриджет стучалась в ее двери, и не дождавшись ответа, уходила.
Когда же Урсула спустилась в каминную залу, ее наперстница и Уинн взглянули на нее удивленно. Одета она была в дорожное, косы безжалостно стянуты на затылке по северной моде, глаза сверкают решимостью и упрямством.
— Вели собрать еды в дорогу, — говорит она Бриджет. Та открывает рот, но так и не спрашивает. Урсула улыбается тусклой, быстро гаснущей улыбкой, смотрит на одну Уинн.
— Мы едем в Кробх Дар, — говорит она. — Пора возвращать старые долги.

Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори