О ком грустит М77. Глава 15

Здравствуйте, мои хорошие!
Устраивайтесь по-удобнее, мы продолжаем…
Глава 14 здесь

Едва ли Петр отдавал себе отчет в том, почему он остался стоять на пустынной улочке, зябко пряча руки в карманы брюк.
Дверь по-стариковски скрипнула. Гийом с легкостью мальчишки добежал до Петра и остановился.
— Я вижу, ты озяб, — констатировал он.
Он был в каком-то странном возбуждении.

Петр отрицательно покачал головой, при этом плечи его слегка передернулись.
Поднимаясь вверх по улочке, он всё думал: «Обернуться или нет?». «Нет. Не буду», — решил он, и, сделав несколько шагов, обернулся, резко по-волчьи – всем корпусом. Она стояла у окна. В голубом платье. Её левая рука лежала на портьере. Он всё-таки обернулся, а она всё-таки стояла у окна. Для него. В этом мире всё-таки есть место для чуда.

— Пойдем. Ты гуляешь неверно – идти нужно быстро!
Гийом был верен своему слову – с первых же шагов он взял такой темп, что Петр едва поспевал идти в ногу.
Они шли не только быстро, и ни весьма целенаправленно, пока, наконец, треснутое стекло маленькой хойригер не возвестило о пришествии новых гостей.

Взяли вина. Прогулка немного согрела Петра, но ничуть не прояснила его спутанных мыслей. Первую бутылку выпили молча. Петр механически закусывал белым хлебом и овечьим сыром, и все время старался отвести взгляд, его снова настигали старые страхи – кто же на самом деле его шурин? Почему он – везде и все знает?

Гийом внимательно всмотрелся в лицо Петра:
— Меня мало что удивляет в этой жизни, ты, мой друг, редкое исключение.
— Чем же я столь необычен?
— Ты живёшь совсем в другом мире, не таком, как мы.
— Глупости, Гийом, я прошу тебя, не пей больше, — Петр протянул руку, чтобы убрать очередную бутылку вина незаметно сменившую предыдущую.

— Ты не того боишься, Петручо.

— Я бы очень хотел ничего не бояться.
— И это лишнее. Посмотри на меня и немедленно передумай. Человек, который ничего не боится, ничем не дорожит, ему всё равно. Жить рядом с таким человеком мучительно больно.
Петр промолчал, подавляя тихий вздох, а потом произнёс, больше для самого себя:
— Удивительно, до чего же вы не похожи с Жозе.
— Отчего же? Жозе такая же эгоистка, как и я.
— Зачем ты говоришь так?

Петр был чрезвычайно грустен.
— Затем, что я люблю говорить людям правду. Да ты и сам это знаешь. Отчего у вас нет детей? От эгоизма Жозефины.
— Не говори так – ещё тише произнёс Петр.
— Вы душите друг друга – ты своей честностью, она – своей ложью. Было бы справедливо, если бы Жозе осталась в Париже и вышла замуж за доброго буржуа.
Петр промолчал.
Гийом продолжал:
— Но всё больше ты меня удивляешь тем, что прощаешь меня. Ты ведь меня прощаешь?
— Господи, да за что же? Гийом, перестань пить, — Петр и впрямь был очень обеспокоен, памятуя майскую сарабанду.
— За то, что я краду у тебя – тебя самого.
Петр поднял глаза и был поражён тем, что увидел. Перед ним сидел постаревший, осунувшийся человек, в глазах которого явственно читалось горе. Сердце Петра сжалось, едва он попытался представить, сколько боли жило в душе его шурина.
— Хочешь, я расскажу тебе, как я познакомился с Марией?
Петр кивнул.
— Только не здесь. Пойдем на улицу.


***
Порт бурлил, как суп на большом огне. Люди толкались, грузики бранились, сплёвывая табачную жвачку, девятнадцатилетний Гийом Моро уплывал за счастьем в Новый Свет.

В глазах родных он покидал солнечную Францию из-за страшного скандала с капралом, которому он отказался чистить сапоги, но сам молодой Моро придерживался иного мнения. Он был смел и дерзок, впереди его ждал целый мир, готовый, по его скромному мнению, целовать его руки. Мир был настолько заманчив, что тратить время на сапоги капрала никак не входило в его планы. Одним словом, Гийом Моро имел билет в третий класс на лучезарную «Луизу». Он спешил, как впрочем, и все прочие, принимая участие в этом хаосе цветов и звуков. Он ловко увиливал от брани грузчиков, людей в военной форме и оборванцев-карманников. Последних, впрочем, он мог бы мало чем заинтересовать — билет, холщовый мешок, колода крапленых карт, да острый перочинный ножик – вот и всё, чем располагал молодой человек.
И вдруг в какой-то момент его безупречный расчет дал осечку, его толкнули, толкнули грубо, так что он, поскользнувшись в какой-то грязной луже, пролетел добрый десяток метров, ударился о бочку… и оказался прямо перед ней.

Она стояла босая в стареньком платье, вознося грязные руки к небу, и пела. Впрочем, она ли пела или пели ангелы небесные, оставалось загадкой, даже для Моро, последнее время только и думающего о том, где бы раздобыть табаку покрепче.
Возле её ног стояла картонная коробка из-под конфет и проходящие мимо люди, завороженные её пением, останавливались, а уходя, бросали монетку.

Раздался призывный пароходный гудок. Размышлять было некогда. Она только что закончила песню на незнакомом певучем языке и переводила дух. Гийом подбежал к ней и потянул за руку.

— Едем со мной!
— Куда? – от удивления она даже не отняла руки.
— В Новый Свет! Пароход отходит! Едем!
Она глядела непонимающе. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, и отчего-то Гийому показалось, что эта хрупкая девушка пережила что-то такое, что ему самому ещё только предстояло пережить. В глазах её было зеркало, зеркало, в котором отражался он сам, но только он был вовсе не таким, как в тот день. В мгновение Гийом почувствовал, что боль в её глазах была рождена не бедностью, не портовыми грошами, нет, было в ней что-то, чего он не мог разгадать.
Он вдруг резким отточенным движением вытащил маленький острый нож, отрезал её рыжий локон и, поспешно завернув его в какую-то грязную тряпицу, убрал в карман. Все это он проделал с такой ловкостью, никто даже не заметил. Она смотрела на него с изумлением, но без страха.
— Возьми! – он судорожно порылся за пазухой и вложил какой-то маленький предмет в её послушную ладонь.
— Береги себя. Купи себе туфли, скоро осень. А когда я вернусь, мы поженимся! Поженимся, слышишь?

Его слова тонули в портовых криках, его фигура терялась в клубах пароходного дыма. Она стояла, как вкопанная, пока он не исчез окончательно, а потом, словно очнувшись от странного сна, разжала пальцы. В ярких солнечных лучах, всеми цветами радуги переливался золотой медальон…
Отчего не уехала ты за ним, гордая горянка? Отчего не остался он с тобой? Что если не сдержит он своё обещание? Знала ли ты, что выпьет он из той же чаши, что и ты? О, если знала, зачем отпустила его? Разве не осталось в твоём сердце тепла, чтобы согреть его озябшую душу, что спалит он на беспощадном южном солнце? Одно твоё слово и исчезнет пароход, не будет второго концерта, не родятся братья на разных концах света. Но ты молчишь, ибо, не слышишь грозы, ибо не удерживала прекрасная Элизабет – Тангейзера.

***

— Как же ты нашёл её? Ведь тебя не было столько лет?
Гийом недобро усмехнулся.
— Эх, Петручо, меня не было целую жизнь.

***

Петр смотрел вслед Гийому, и сердце его сжималось, словно он на долгое время расставался с лучшим другом. Что же спасёт его, танцующего сарабанду? Что облегчит его душу? Что даст ему покой? Нет, не знал Петр, что лишь одна душа способна возродить его к жизни, и не ведает о том – сама.
Дверь захлопнулась, погружая Петра в темноту. Вдруг он почувствовал необычайное облегчение, словно оставил всех химер на улице, и его обнял консонанс. Нежный вальс тихонечко танцевал вокруг, пока Петр поднимался к себе домой. Совершенно обессилевший, но необычайно умиротворенный, Петр вошел в прихожую, стараясь шагать как можно тише. Из гостиной в прихожую лился мягкий свет. Петр был чрезвычайно удивлен, что Жозефина, сдерживая своё обещание, не спала, и в тоже время он был чрезвычайно этому рад. В нём вдруг снова проснулось желание говорить, говорить музыкой, нотами. Красная, как цветок в волосах цыганки – соль, мраморно белая – си, золотистое ре и лохматое, как бродячий пёс – фа диез. Они все ждали его, даже синеглазый ми-бемоль. Они так долго хотели ему что-то сказать, и только теперь он понял – да, третья часть его концерта из гармонического лада станет мажором!
Он прошёл в комнату, сердце его взволнованно билось и, не останавливаясь, подошел к креслу, за которым читала его маленькая жена.

— Жозе, — тихо, но, не пытаясь скрыть волнения, проговорил он. – Знаешь, что я только что понял?
Жозе подняла глаза.

— Мы любим друг друга, только совсем не так, как представляем себе любовь.
— Как жена короля?

Петр кивнул. Жозе встала, уступая мужу кресло, а сама опустилась на ковер возле него. Он провел рукой по её мягким волосам.
— Ты очень красива.
— К счастью не настолько, чтобы быть несчастной.
Он посмотрел на Безу.
— К счастью, да.


***

Белая фата, красное вино или красная кровь?Музыка сорвалась со струн, в неудержимой пляске. Женский плач, что плывёт над рекой, станет песней. Песней о мёртвой невесте… Он осыпал её лицо нежными поцелуями и вонзил нож ей в сердце. Свадьба гуляет – шумно, весело. Дети под столом играют в камешки. Сегодня девичья песня станет женским плачем, что плывёт над рекой…

***
Гийом налил вино в грязный бокал, всыпал туда белый порошок, выпил залпом и провалился в глухой сон без сновидений.


Продолжение следует…

Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори