О ком грустит М77. Глава 14

Здравствуйте, мои хорошие!
Устраивайтесь по-удобнее, мы продолжаем…

Глава 13 здесь
***
Отчего-то Петру все время казалось, что он должен пойти туда. Словно ждали его выщербленные камни мостовой, завсегдатаи у тенистых столиков, мягким светом струящиеся окна и люди за золотистыми шторами. Ходить в гости без приглашения он не привык, да и зачем? В гостях непременно нужно говорить – хоть о чем – о погоде, о театре, о здоровье родных. А Петру не о чем не хотелось говорить. Ему хотелось слушать Маричку. Слушать, как она молчит, слушать её взгляд, её волосы, движения её белых рук. Писать с неё музыку, писать свой второй концерт. Тот самый второй концерт, который родился, как шестиконечная звезда, до рождения чуда. Тот самый второй концерт, который смеялся её мажором и дышал её восточными духами с привкусом травы, который пел её песни и лавиной бемолей плакал её печаль. Едва взявшись за карандаш, Петр уже хотел увидеть её. Как иной художник нуждается в портретируемом каждое мгновение работы, так и Петр томился вдали от Марии, и хотя концерт был почти написан, после каждой встречи, Петр начинал всё сначала. Он слышал каждый звук, от первой до последней ноты, но что-то в них – в последнем такте – заставляло пересматривать все с начала.
Петр любил работать поздним вечером, когда все дневные звуки затихали, и он мог сосредоточиться на музыке, что жила внутри него. Но сегодня рука сама соскальзывала с черных клавиш – на белые, а оттуда – в глухую бездну без звуков. Петр встал и подошёл к окну. Жозе уже спала. Теплая южная ночь была бесстыдно темна и манила к себе.
Больно тебе, повелитель звуков, больно за маленькую женщину, что думает о другом за белой стеной. Разве имеет значение, кто разлюбил первым?

— Боже, какое страшное слово «разлюбить». Как страшно разлюбить! Любовь, сошедшая в могилу, уносит за собой, как старый пират, все те сокровища, что подарила нам. Поэтому люди страшатся любить. Любовь пройдет, оставив тебе лишь пустоту, пустоту, которую ничем не заполнишь. Новая любовь осваивает новые земли, она никогда не придет в пустыню, что останется после её предшественницы. Я гляжу на Жозе, как на прочих, с тихой улыбкой, без боли, без радости. Будто я встречаю на улице человека, что умирал вчера на сцене театра. Это так странно, так жутко, но я ничего не могу с этим поделать. Казалось бы, ещё вчера, я думал о ней каждое мгновение, я дышал воздухом, состоящем из одного лишь её имени. А сегодня всего этого нет. Воздух полон, а я чувствую лишь пустоту. Но я не могу ничего с собой поделать, увы, прекрасный сад занесло тощей песка, мне не вернуть его к жизни вновь. Простит ли она меня?

Безу вспрыгнул на фортепиано, чтобы быть поближе к хозяину. С тихой грустью посмотрел он на Петра. «Простит ли она? Так ли это важно? Важно простит ли себе это он».
Легкое движение воздуха дало Петру знать о появлении Жозефины. Что-то неуловимо поменялось в комнате. Петр вдруг с грустью подумал, что когда «сундук Марии Медичи» выдыхается, от них остается легкий, чуть сюрреалистичный и очень приятный шлейф. Встала в дверях в японском халате, с узором из листьев, в глазах грустная улыбка, словно слышала все, о чем он сейчас говорил с Безу.

— Пусть мы не любим друг друга, Жозе, но мы уважаем друг друга и можем заботиться друг о друге, значит, что мы должны оставаться мужем и женой, не так ли?
Жозе молчала.
— Почему всегда, когда у тебя есть возражения, ты молчишь?
— Прости, Петр. Я не знаю, что сказать. Ты конечно, прав. Но сегодня мне жаль, что ты меня не любишь.
Петр устало закрыл глаза, он хотел поскорей закончить этот разговор, но все-таки собрался с духом и ответил:
— Это взаимно, разве нет, Жозе?

— Да. Теперь да. Но ты разлюбил меня первым.
— Теперь это уже не важно.

Воцарилось молчание. Петр начинал чувствовать, как в его голове принимаются за странную симфонию сотни маленьких молоточков. Он встал и налил себе стакан воды.
— Я почти закончил концерт. Хочешь послушать?

Жозе молча кивнула.
Петр уже давно понял: молоточки побеждают только звуки рояля. Он играл вдохновенно, с почти закрытыми глазами, и эта боль внутри, уходила только в тот миг, когда его руки касались клавиш. Концерт состоял из трёх частей. Вдруг перед самой кодой его охватило какое-то странное волнение, сковавшее пальцы, он вдруг бросил играть, не окончив двух тактов.
— Хочешь, пойдем погулять?
Жозе отрицательно мотнула головой.
— Тебе нужно побыть одному.
— А ты?
— А я останусь с Безу.
— Проводи меня.
Жозе встала и вышла с Петром в прихожую. Она ходила бесшумно и легко, в каждом её движении читалась женщина. Подала ему шляпу.
— Я скоро вернусь, но ты всё же ложись спать.

— Нет, я хочу тебя дождаться. Я вовсе не хочу спать. Я буду читать твою книгу, а если мне станет скучно, Безу расскажет мне какую-нибудь историю.
Петр улыбнулся и поцеловал жену.

***
До чего же хороша венская летняя ночь! До чего сладостен воздух, до чего нежен дунайский ветерок! Как же хочется жить! E non ho amato mai tanto la vita! *
Где ты, слепой аккордеонист, певец любви без слов и без вины? Где ты, его добрый пёс, глядящий на восток? Где ноты, что расскажут обо всём, что на сердце? Для чего эта ночь, если не любить? Для чего запах травы, для чего горячий шёпот, для чего флейта и скрипка, если не любить?
Любить в эту ночь, вслушиваясь в этот запах, вдыхая этот шёпот, пробуя на вкус флейту и скрипку! Любить! Жизнь и Женщину! Ах, где же ты теперь, сотканный из грёз менестрель? Ты бы утешил, ты бы сыграл любовь на своей флейте!
Петр шел по улицам и переулкам, кружа бесцельно, ища ответы? нет – задавая вопросы. И куда бы он ни шёл, Собор Святого Стефана наблюдал за ним с зоркостью Моны Лизы. Свернув с Грабена, он оказался небольшой торговой улочке, освященным одним-единственным тусклым фонарём. Петр подошел поближе и вдруг увидел себя, идущего по улице. Это было нисколько не удивительно – свет как раз падал на витрину одной ли лавок, но в тот миг Петр был поражён. Он был снаружи и в тоже время был внутри. Он был на улице и улыбался из зала магазина. Это было удивительно просто и в тоже время прекрасно. Человек на улице улыбается тебе из зала, а за ним – та же улица. «Это как домината, разрешающаяся в тонику», — подумал Петр, но, оглянувшись в последний раз на человека в сером костюме и шляпе, он решил «Нет, это ещё более чистая гармония, здесь нет места доминанте – она слишком проста».«А как же должно быть удивительно видеть меня тем, кто внутри?» — вдруг пришло ему в голову. «А вдруг они и не видят меня вовсе?» — последняя мысль чрезвычайно развеселила Петра и он, опустив руки в карманы брюк, весело зашагал по серой мостовой вниз – куда глаза глядят.
Так он шёл, не разбирая дороги, пока ноги сами, как в ту памятную ночь в Париже, вывели его в знакомый переулок, где в тупичке находился кабачок «Эстерхази».
Было уже поздно и о том, чтобы зайти не могло быть и речи. Однако Петр остановился и поднял голову – и вдруг – о чудо! – в окне зажгли свет. Странно было бы предположить, что его ждали, но Петру отчего-то именно так упрямо казалось. Вдруг за окном замаячили два силуэта. Петр напряженно всматривался в мутные очертания, которые так ревниво берегли шторы. Наконец один силуэт приблизился и отодвинул штору. Погасили свет, оставив лампу.
Петр вгляделся в человека у окна и почувствовал, как его с ног до головы охватывает оцепенение. У окна стоял высокий мужчина никак не подходивший на почтенного г-на де Норпуа. Петру захотелось убежать из переулка тотчас же, но ноги его словно приросли к земле, как в том страшном сне, когда его преследовали Рука с обезьянкой. Он узнал Гийома.
Не в силах уйти, Петр пытался разгадать, что за странные знаки подаёт ему шурин. Петру стало холодно. Он почувствовал, как озноб медленно подбирается к сердцу. Что в такой поздний час может делать посторонний мужчина у незамужней девушки? Он может быть её братом, или кузеном, другом семьи или даже возлюбленным – но только не Гийомом!

Парадная дверь с напряжением открылась, нехотя выпуская черную фигурку.
— Петручо, какой же ты бестолковый – заходи!
— Гийом, это ты?
— Да.
— Что же ты здесь делаешь?
— Я в гостях. В гостях пьют чай, играют в нарды и говорят о погоде.
— Брось, Гийом, скоро полночь!

— Какие мелочи.
Некоторое время Петр стоял в нерешительности. Гийом выжидающе смотрел на него, опершись на массивную ручку двери.
— Это неудобно, — наконец проговорил он.
— Уйти из дома, на ночь глядя было удобно, а пройти в гости неудобно?
— Право, Гийом.
— Шут с тобой Петручо, подожди меня здесь, я только захвачу шляпу и вернусь. Только никуда не уходи.
— Хорошо, — тихо произнес Петр.
Уже почти скрывшись на лестнице, Гийом вдруг резко обернулся:

— Ты уверен, что не хочешь подняться?
— Нет, — ещё тише ответил Петр.
— Лгунишка несчастный.

*E non ho amato mai tanto la vita! (ит) — и никогда прежде я так не любил жизнь! — фраза из финальной армии Марио Каварадосси из оперы Дж. Пуччини «Тоска»

Продолжение следует…


Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори