О ком грустит М77. Глава 11

Здравствуйте, мои хорошие!
Устраивайтесь поудобнее, мы продолжаем…
Глава 10 здесь

***
Ресторан блестел золотом, словно дворец падишаха. Осанка официантов вызвала бы восхищение у заправского военного, а красные шторы с золотыми кистями могли бы украсить окна в доме сиятельного маркиза.


Гийом в безупречном с иголочки костюме сидел, чуть отклонившись назад, рассматривая игристое вино сквозь звенящий бокал. Жозе он напоминал героев русских романов – красивый, ироничный, и меж тем чрезвычайно несчастный. Линия его усов, его брови – для Жозе всё это свидетельствовало о болезненном изломе души. Они молчали.
Жозе смотрела по сторонам, пытаясь отогнать те мысли, что мучили её чрезвычайно. Гийом заговорил первым:
— В детстве я был убеждён, что любовница – это стройная женщина с черными волосами, которая носит красное платье.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Я смотрю на тебя и думаю о том, что наши детские представления, увы, так жестоко расходятся с жизнью.
— Гийом, Гийом, прекрати, прошу тебя.

Гийом смотрел серьезно, его серые глаза стали совсем стальными, и каждое произнесённое им слово больно, почти физически ранило Жозефину.
— Ги, зачем ты говоришь со мной так жестоко?
Гийом пожал плечами и слега коснулся уголков губ безупречно-белой салфеткой. Жозе казалось, что даже воздух вокруг него был холодным. Подошёл официант, Гийом попросил сигару. Жозе молча мелкими жесткими глотками пила вино, слегка прикусывая краешек бокала. Гийом не спеша раскурил сигару, и тонкая струйка дыма вилась, отгораживая Жозе от его строгих глаз.
— А твой Александр, он курит?
— Нет. Очень редко. Не мучь меня, Ги, прошу тебя, у меня нет никого родней тебя, ты же знаешь. Ты светлый, умный, ты можешь найти в себе силы простить.

Гийом долгим взглядом смотрел на сестру сквозь сизый дым, во всём его облике читалась безмерная усталость.
— Где же ты, моя маленькая сестренка с чистым взглядом, которая помогала старой Ивонне выращивать фиалки?
— Ты помнишь Ивонну?
— Конечно. Она носила красный капор и всегда так смешно охала, всплескивая ручками. А ещё она любила говорить, что я — «Господне наказание».
Жозе попыталась засмеяться, но на глазах её выступили слёзы. Её тонкие руки, словно сломанные фарфоровые крылья рождественского ангела, неестественно изогнулись, она спрятала лицо в ладонях, и её маленькие плечи вздрагивали, словно кто-то невидимый опускал на её спину тяжелые удары.
Гийом молчал, казалось, что он не видел слёз сестры, но его левая рука дрожала, когда он стряхивал пепел. Наконец, он сказал:
— Перестань, Жозе.
Жозе резко поднялась и посмотрела в глаза брата. Её взгляд горел, как у раненой волчицы:
— Ты не имеешь права презирать меня, Гийом Моро. Девочка, выращивающая фиалки давно умерла – она прыгнула в воды Сены семь лет тому назад. Где же ты был той весной, в ту ночь, Гийом Моро?
Гийом молчал, казалось, что он не слышал всего, что говорила его сестра.
Он вдруг спросил:
— Ты любишь его?
Жозе, успевшая вновь спрятать свое заплаканное лицо в белый комок салфеток, не поднимая головы, кивнула утвердительно. Гийом пожал плечами и отправил в воздух колечко дыма.

— Поедем домой, Жозе. Ты права, я не имею ни малейшего права осуждать тебя. Я погубил себя, не смог спасти и тебя. Поедем домой, Мари споёт нам красивые песни далекой страны, в которой мы никогда не были, кто знает, может это и есть наш потерянный рай?

Жозе кивнула, тихо всхлипнув в последний раз.
Всю обратную дорогу они не проронили ни звука. Когда же они вернулись домой – оба вздохнули с облегчением – как ни печально, но ни Жозе ни Гийом не чувствовали себя легко наедине друг с другом. Присутствие кого-то третьего – обычно Петра, теперь – Марии значительно упрощало острый вопрос общения.
В комнатах было тепло натоплено, из гостиной доносились звуки фортепиано. Дорого бы сейчас отдала Жозефина за то, чтоб, приоткрыв тяжелую портьеру, увидеть Петра. Но за фортепиано сидела Мария.

Её манера игры была необыкновенно мягкой, звук, выходящий из-под её пальцев, казалось, был обёрнут в бархат, или сама исполнительница играла в перчатках. Жозе на цыпочках поднялась к себе, переоделась в шерстяное коричневое платье, взглянула в окно. Серый дождь заполнял всё пространство между серым небом и бисквитным городом. Жозефина достала из нижнего ящика старого комода шаль, что привез Гийом из Аргентины, спрятала под неё свою тревогу и спустилась в гостиную. Она остановилась у входа. Гийом стоял к ней спиной, обнимая Маричку за плечи, и что-то шептал ей. Её бледная ладонь лежала поверх его смуглой руки, словно нежный лепесток на фоне древесной коры. Жозефина вошла. Мария обернулась:
— Хотите, я заварю чай?
— Да, пожалуйста, — ответила Жозе, устало садясь в кресло.

Мария вышла, оставляя в воздухе легкий отзвук шёлкового шуршания своей цветастой юбки. Гийом сел на низенький диванчик возле камина:

— Вот мы и снова остались одни. Удивительно, как ты ещё не швырнула в меня вазу или вон тот бюст. Это, кажется, Моцарт?
— Моцарт, — ответила Жозе машинально. Её волновал совсем другой вопрос. Только теперь она поняла, что обычно чувствовал Петр, когда подолгу говорил взволнованно о своей музыке, отвечая на все другие вопросы, которые не волновали его в те минуты, механически, словно читая слова с заранее подготовленного листа. Она помолчала, задумчиво прикусывая нижнюю губу, а потом спросила:

— Как ты считаешь, Маму очень огорчает то, что происходит между нами?
Гийом поднял голову, но тотчас отвел взгляд:
— Боюсь, что за последние двенадцать лет нам так редко удавалось порадовать Маму.
Вошла Маря с маленьким серебряным подносом в руках.

Севрский фарфор казался единственным прибежищем спокойствия, от него веяло несказанным домашним уютом.
Мария разливала золотистый чай, и от каждого её движения веяло музыкой. Передавая Гийому чашку, Мария внимательно всмотрелась в его глаза:

— В твоих глазах печаль, хочешь я спою тебе? Моя песня заберёт твою печаль с собой и унесёт в далекие края.
Гийом улыбнулся:
— Ты дикарка, Мари. Настоящая дикарка. Твои предки испокон веков лечили песней, и ты их достойная дочь. Спой Мари, а лучше поцелуй меня, а потом спой.
Маричка наклонилась, обвила его шею руками и жарко поцеловала в губы. Потом выпрямилась и подошла к инструменту.

Она взяла несколько аккордов, и по всей комнате разлилась золотистая музыка, она наполнила каждый уголок гостиной, как чай – чашку. Нежное арпеджио, словно золотой мостик, перекидывалось от Марии до Гийома, а от него – к Жозе. Мария пела «Ave Maria». Никогда прежде немецкий язык не казался Жозе таким красивым, таким сочным, она словно впервые слышала его и не узнавала. Мария, а вернее её голос – Жозе была убеждена, что, когда Мария пела, её голос существовал совершенно отдельно от неё – просил Святую Деву о помощи и мирном сне. Жозе закрыла глаза и снова и снова перед ней вставала Сена в волдырях дождя. Если бы она тогда знала эту песню, кто знает, быть может, теперь всё было бы по-другому. Жозе долго не открывала глаз – пока Мария пела, она чувствовала себя в безопасности – ей не было нужды смотреть Гийому в глаза, ей не думалось даже о Петре или Александре. Даже когда Жозе не думала о них, её мучила мысль, что она не думает о чём-то важном, что она пустая и глупая и совсем не уважает то, что ей досталось с таким трудом – пусть даже и не её. А теперь ей казалось, что все это ей приснилось – что ей снова семнадцать и она в приятных гостях. Когда Мария закончила, Жозе ещё несколько секунд сидела с закрытыми глазами, слушая, как в воздухе растворялись золотые аккорды. Когда последний отзвук прозрачной пыльцой растворился в вечерних сумерках, Жозе открыла глаза, и обнаружила, что всё это время Гийом смотрел на неё. Впервые за последние дни она открыто смотрела ему в лицо, и не чувствовала боли. Казалось, что Гийом смотрел на неё сквозь тюль, и сквозь неё до Жозе не долетали его слова. Она смотрела, не боясь, без вызова, но и не отводя взгляда. Гийом – её родной брат и он ничем не лучше её – он ходит в бордель, играет в карты и даже отрезал кому-то палец на руке… а может и не один…
— Может, поедем в театр? – спросил Гийом.

Мария глядела обеспокоенно – она не хотела ехать театр – ей невмоготу было слышать музыку из ложи, когда её истинное место было на сцене – но возразить Гийому она не могла. Жозе поймала этот взгляд и сказала:

— Останемся, Гийом.
— Отчего же?
— Оттого, что сегодня, может быть, единственный вечер, когда мы можем побыть вместе. А на людях мы опять будем врозь. Останемся, Ги.
Гийом перевёл вопросительный взгляд с сестры на Маричку. Та лишь кивнула.
— С вами обеими мне не справится, — Гийом развел руками. – Погаси свет, Мари, зажжём лампу, будем пить твой чай, моя прекрасная дикарка. И пусть у нас нет больше дома, но сегодня он будет здесь – наш потерянный очаг.
Они сели втроем на маленький диванчик, стараясь укутаться в мягкий свет лампы.
— Расскажи нам что-нибудь, — мягко попросила Жозефина.

— Помилуйте, из меня плохой рассказчик. Вам непременно станет скучно, и вы тотчас попросите меня замолчать.
— Нет, не попросим, правда, Мари?
Мария улыбнулась и кивнула головой.
— Расскажи, как рассказывал нам папа.
— О чем же вам рассказать?
— О короле, — тихо сказала Маричка.
А Жозе добавила эхом:
— И королеве.

***

…Умирал Король. Он был очень стар и все говорили, что он прожил достойную жизнь. Достойную короля. Он выиграл несколько войн, расширил границы своего государства, укрепил его изнутри. Он построил семь великолепных дворцов. Был покровителем искусств. Его уважали властелины всего мира, с ним советовались мудрейшие. У него было шесть сыновей и красавица-дочь. Вдруг умирающему Королю приснился сон. Он увидел двух ангелов – Черного и Белого. «Я уже умер?» — спросил Король. «Ещё нет», — ответил Белый Ангел.– «Мы ещё не решили, куда тебе следует отправиться – в ад или в рай». И впервые в своей жизни Король и сам не знал ответа на вопрос. «Вот что мы решили, — сказал Белый Ангел – Мы пригласим двух людей – одного, которого ты сделал счастливей всех на свете и другого – которого ты сделал самым несчастным. Как они решат пусть, так и будет. У тебя есть четверть часа, чтобы решить, кого нам следует спросить». Король сел на большой камень и глубоко задумался
Он прожил долгую жизнь, и было в ней всё – и радость и горе, и счастье и слёзы. Он вспоминал людей, которые его окружали. Он сделал много добра, но и нагрешил нимало. Омут воспоминаний затянул его, он бродил по аллеям памяти, вновь переживая самые красивые и самые страшные моменты в своей жизни, пока вдруг над ним не раздался голос Черного Ангела. «Время вышло». Король встал и вгляделся в горизонт. Всходило солнце. Первый розовый луч прорезал облака, побеждая ночь. День и ночь – вечные любовники, овладевающие друг другом с закрытыми глазами. И тогда Король сказал «Повозите сюда Женщину, которую я любил и Женщину, которая меня любила.». «Будь по-твоему» — сказал Белый Ангел и хлопнул в ладоши. И в тот же миг яркий золотой луч полоснул по небу и Король увидел как с востока и запада к ним приближаются две фигуры – то были Женщина, которую он любил и Женщина, которая его любила.
Белый Ангел подошёл к Женщине, которую любил Король. «Вот женщина, которую я сделал счастливейшей из смертных» — сказал Король. Белый Ангел грустно покачал головой. «Пусть она скажет» — произнес Черный Ангел.
«Ты любил меня, — начала она, обращаясь к Королю, — как никто другой никогда не любил. Ты хотел сделать меня счастливейшей из смертных. Но моё сердце было отдано другому и хоть мне было больно видеть твою боль, но моя душа мне не принадлежала. Никто бы не позаботился лучше о моей семье после смерти моего мужа, но ведь это ты и послал его на войну…. И если мой муж в раю, я не хочу, чтобы он попал туда же», — добавила она, обращаясь к Ангелам.
Белый Ангел молча кивнул головой. У короля упало сердце – больше надежды у него не осталось. И тогда вперед вышла Женщина, которая его любила.«Я любила тебя, — начала она тихо. – Я бы отдала тебе всё, что у меня было. С восхищением я провожала каждый твой взгляд, с замиранием сердца ждала твоего возращения в Город. Я была счастливейшей из смертных – потому что никому ещё не выдавалось так любить».Она помолчала, а потом сказала: «Я бы хотела, чтобы он попал в рай».
Белый Ангел нахмурился и взглянул на Черного Ангела. «Я знаю, что нужно делать» — сказал Черный Ангел и хлопнул в ладоши. И явилась Жена короля.Они прожили вместе полвека. Они никогда не говорил друг другу слова любви, но она была лучшей королевой для своего королевства, а он – лучшим королём. Она оглядела с ног до головы Женщину, которую он любил и Женщину, которая его любила. Она видела, как одна упивается своей любовью, а другая – его любовью. Потом она посмотрела на своего мужа и сказала: «Я хочу, чтобы он остался со мной. Не мне решать, грешен он или свят. Как бы ни было трудно, мы всегда вставали и шли дальше, ибо это наш долг. Да, я замечаю его ошибки и не оправдываю недостатки, я знаю, что он сделал нимало добра и зла. Но он устал и ему нужен покой».«А если ему предназначено умереть?» — спросил Черный Ангел. «Я буду молить Бога, чтоб и мне он послал смерть. Где бы он ни был, мы всегда были вместе» — отвечала Жена короля.
Белый Ангел подошел к краю пропасти, любуясь на королевство, пронизанное солнцем. Рядом с ним стоял Черный Ангел и тихо улыбался.
«Что все это означает?» — спросил Белый Ангел, помолчав. «Все очень просто. Нет на земле более сильного повелителя, чем страсть. Она превращает короля в раба. Она может подарить рай и ввергнуть в ад. Но только истиной любви подвластны не только Земля, но и Небо. Лишь она, не нуждаясь в словах, способна творить чудеса, ибо не стремиться к власти над тем, кого любит, и не упивается собственной красотой».
Пока ангелы вели этот разговор, день и ночь снова предались любви, и наступил вечер.
Когда часы на ратуше пробили девять, короля нашли мертвым в его спальне, а через неделю после похорон на могиле королевы зацвел белый шиповник и, перекинувшись через ограду, расцвел на могиле короля.

***

Продолжение следует…


Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори