Анна
О ком грустит М77. Глава 10
Здравствуйте, мои хорошие!
Устраивайтесь поудобнее, мы продолжаем…
Глава 9 здесь
***
— Давным-давно, на свете жила прекрасная принцесса. Она была настолько хороша, что не было бы в королевстве юноши, который бы не хотел на ней жениться. Но принцесса не хотела выходить за первого встречного, она мечтала, чтоб её муж был молод, красив и смел. А потому она сказала, что выйдет замуж за того, кто пойдёт в горы и раздобудет ей эдельвейсы. Не многие решились выполнить королевский каприз — горы таили в себе множество опасностей, а ревнивые горные духи при первой же возможности будут рады свернуть незваному гостю шею — но и тех нескольких смельчаков ждало разочарование. Когда же юноши спустились с гор, они узнали, что в горах остался один, по имени Пьер. Пьер не хотел расставаться с мечтой, а потому поднимался всё выше и выше.… Много лет Пьер бродил по горам, прежде чем нашёл дивное место, где цвели эдельвейсы. Обрадованный, он срезал три цветка и поспешил спуститься. Но пока он спускался, цветы завяли, а когда он пришёл в город, оказалось, что прошло много лет и принцесса, сочтя, что он умер, вышла замуж и уехала в другое королевство. Тогда Пьер вернулся в горы туда, где цвели эдельвейсы, построил себе дом и всю оставшуюся жизнь прожил в нём…
Голос менестреля обволакивал, нежно проникая по кожу… Жозе обняла тёплый жакет, ещё хранивший его шёпот.
Грустно тебе, маленькая женщина, ибо едва полюбив, ты уже должна расстаться с любимым и вовсе не потому, что поезд увозит тебя и что напротив – брат, нет. Это не от дыма его сигары в глазах стоят слёзы.
Теперь ты, конечно, не пойдешь на мост, нет. Ты будешь длить агонию, опуская горящие веки. Плачь, маленькая женщина, он уже отравлен твоим ядом. Несодеянный грех – с тем же привкусом крови. Бойся маленькая женщина, бойся, что это пройдёт. Любить менестреля – нельзя, забыть его – не можно. Грустно тебе маленькая женщина, был бы рядом твой муж, он бы сыграл тебе цыганскую балладу. Что же исцелит твою израненную душу? Люби их, люби их обоих, как не любит тебя ни один…
***
Плакала гитара в руках певца. Она стояла, попирая толстыми каблуками тёплую мягкую землю.
И вдруг – взметнула руки, нет – два крыла – и встретились ладони.
О, как ласкают эти ладони! Как голос певца, они разрывают душу на части. «¿Para qué quiero vivir, con el corazón deshecho*?»
Её красная юбка взметнулась пламенем, и тотчас под её маленькими ногами загорелся огненный ромб.
Её жгучие глаза, под стражей сотен черных, как ночь, ресниц метали искры, каждый, кто рискнёт прикоснуться к ней – сгорит. В её жилах – кипящее вино, сколько ни пей – жажда все сильней. Кому жизнь не дорога – рискни, прими вызов! Кто не боится вырвать голыми руками своё сердце и бросить к её выбивающим пламя ногам? Нет, едва ли найдётся смельчак бросить душу в когти дикой кошки.
Так кто же напротив так бесстрашно отбивает zapateo**? Это ли тот самый gabacho***, получивший прозвище diablo****?
Черная рубаха, черный волос, а в глазах – лёд. Кто его знает, кто он такой и откуда взялся? Послушать портовые байки – кровь стынет в жилах! Про таких говорят шёпотом, а после вздыхают и осеняют себя крестом. Господи, помилуй!
Танцуй, дикарка, смейся южанка, кто первый – сгорит или остынет?
Стучат каблуки, отбивая бойкую чакареру, только сердце бьётся – быстрей! и то остынет быстрее, что горячей!*****
Взглянул – и взметнулось пламя, прорезая ночь.
Будут плакать подружки, снаряжая черноокую невесту. Будет плакать мать, будут плакать тётки.
Так отчего же они плачут, когда за любимого идёт их гордая красавица? Раз уж суждено умирать – так не все ли равно от своей любви или чужой?
***
— Скажи, Жозефина, ты помнишь дом?
— Конечно. Я помню, как ты уехал, как плакала мама. Было так же тепло, как теперь и цвели каштаны…
Большой и шумный Париж, походил на бисквитный пирог, в который переложили корицы. Он был слишком занят собой, чтобы встречать гостей, но все же раздавал улыбки – всем – направо и налево – успевай – лови! Брат и сестра заняли пять комнат на четверном этаже маленькой гостиницы на Монмартре, что и составляло весь верх дома. Прямо от деревянной конторки хозяйки вверх поднималась винтовая лестница. Комнаты были небольшие, но очень чистые, всюду на стенах висели прованские пейзажи, а в гостиной поместилось маленькое пианино.
К завтраку они выходили из своих спален в девять и пили кофе в тишине, нарушаемой лишь шелестом газетных страниц. В глаза не глядели. Жозе ждала, когда брат уйдет на биржу – Гийом ждал, пока сестра уйдет гулять.
Целыми днями Жозе была предоставлена сама себе. Никто не мешал ей предаваться мечтам, гуляя в цветущих парках.
Никто не осуждал, когда она строчка за строчкой низала письма, сидя на мягкой скамеечке в художественном салоне, когда выбирала ткань на платье, когда слушала фонтан на площади или читала бульварный роман, забытый кем-то на скамейке….
Нет, не ждала она, сидя на скамейке в саду, что на дорожке вот-вот покажется её менестрель, не ждала, что под венским штемпелем окажется его почерк, что, обогнув собор, услышит она его флейту…. Не ждала, ибо видела и слышала его, ибо читала его неотправленные письма – на сумеречной набережной, в тени платана, в башне дворца. Против ли своей воли или добровольно, он теперь повсюду был с ней, и она платила ему нежным восторгом, мягким припевом да ласковым взглядом…
Однажды, возвращаясь в комнаты, она увидела свет в гостиной и приглушенные голоса. Жозе вошла и остановилась на пороге.
Говорили двое, тихо, но взволнованно. Возле фортепиано стоял её брат, а рядом, кресле, спиной к двери сидела восхитительно красивая женщина с медовыми волосами. Она первая заметила Жозефину и что-то тихо сказала своему собеседнику. Слов Жозе разобрать не могла, но её поразила удивительная музыкальность интонации гостьи, словно это не она произносила слова, а кто-то за её спиной извлекал звуки из небывалой красоты древнего инструмента.
Гийом встал:
— Вот познакомься, Жозе, это Мария, моя подруга, она приехала сюда по делам своего отца и остановится у нас на несколько дней.
Женщины посмотрели друг другу в глаза и прежде испуганный взгляд гостьи – смягчился, безошибочным женским чутьём она поняла, что Жозе её не осудит.
Нет, не осудит женщина любящая – любящую, если любят они других или одного, но разной любовью.
Продолжение следует…
* Para qué quiero vivir, con el corazón deshecho — «для чего мне жить с разбитым сердцем» (исп.) — первая строка песни в ритме чакареры — традиционного аргентинского танца
**zapateo (исп.) — шаги в чакарере
***gabacho (исп.) — иностранец, в частности, француз
****diablo (исп.) — дьявол
***** отсылка к стихотворению М.Цветаевой «два солнца стынут»
Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори
Устраивайтесь поудобнее, мы продолжаем…
Глава 9 здесь
***
— Давным-давно, на свете жила прекрасная принцесса. Она была настолько хороша, что не было бы в королевстве юноши, который бы не хотел на ней жениться. Но принцесса не хотела выходить за первого встречного, она мечтала, чтоб её муж был молод, красив и смел. А потому она сказала, что выйдет замуж за того, кто пойдёт в горы и раздобудет ей эдельвейсы. Не многие решились выполнить королевский каприз — горы таили в себе множество опасностей, а ревнивые горные духи при первой же возможности будут рады свернуть незваному гостю шею — но и тех нескольких смельчаков ждало разочарование. Когда же юноши спустились с гор, они узнали, что в горах остался один, по имени Пьер. Пьер не хотел расставаться с мечтой, а потому поднимался всё выше и выше.… Много лет Пьер бродил по горам, прежде чем нашёл дивное место, где цвели эдельвейсы. Обрадованный, он срезал три цветка и поспешил спуститься. Но пока он спускался, цветы завяли, а когда он пришёл в город, оказалось, что прошло много лет и принцесса, сочтя, что он умер, вышла замуж и уехала в другое королевство. Тогда Пьер вернулся в горы туда, где цвели эдельвейсы, построил себе дом и всю оставшуюся жизнь прожил в нём…
Голос менестреля обволакивал, нежно проникая по кожу… Жозе обняла тёплый жакет, ещё хранивший его шёпот.
Грустно тебе, маленькая женщина, ибо едва полюбив, ты уже должна расстаться с любимым и вовсе не потому, что поезд увозит тебя и что напротив – брат, нет. Это не от дыма его сигары в глазах стоят слёзы.
Теперь ты, конечно, не пойдешь на мост, нет. Ты будешь длить агонию, опуская горящие веки. Плачь, маленькая женщина, он уже отравлен твоим ядом. Несодеянный грех – с тем же привкусом крови. Бойся маленькая женщина, бойся, что это пройдёт. Любить менестреля – нельзя, забыть его – не можно. Грустно тебе маленькая женщина, был бы рядом твой муж, он бы сыграл тебе цыганскую балладу. Что же исцелит твою израненную душу? Люби их, люби их обоих, как не любит тебя ни один…***
Плакала гитара в руках певца. Она стояла, попирая толстыми каблуками тёплую мягкую землю.
И вдруг – взметнула руки, нет – два крыла – и встретились ладони.
О, как ласкают эти ладони! Как голос певца, они разрывают душу на части. «¿Para qué quiero vivir, con el corazón deshecho*?»
Её красная юбка взметнулась пламенем, и тотчас под её маленькими ногами загорелся огненный ромб.
Её жгучие глаза, под стражей сотен черных, как ночь, ресниц метали искры, каждый, кто рискнёт прикоснуться к ней – сгорит. В её жилах – кипящее вино, сколько ни пей – жажда все сильней. Кому жизнь не дорога – рискни, прими вызов! Кто не боится вырвать голыми руками своё сердце и бросить к её выбивающим пламя ногам? Нет, едва ли найдётся смельчак бросить душу в когти дикой кошки.
Так кто же напротив так бесстрашно отбивает zapateo**? Это ли тот самый gabacho***, получивший прозвище diablo****?
Черная рубаха, черный волос, а в глазах – лёд. Кто его знает, кто он такой и откуда взялся? Послушать портовые байки – кровь стынет в жилах! Про таких говорят шёпотом, а после вздыхают и осеняют себя крестом. Господи, помилуй!
Танцуй, дикарка, смейся южанка, кто первый – сгорит или остынет?
Стучат каблуки, отбивая бойкую чакареру, только сердце бьётся – быстрей! и то остынет быстрее, что горячей!*****
Взглянул – и взметнулось пламя, прорезая ночь.
Будут плакать подружки, снаряжая черноокую невесту. Будет плакать мать, будут плакать тётки.
Так отчего же они плачут, когда за любимого идёт их гордая красавица? Раз уж суждено умирать – так не все ли равно от своей любви или чужой?***
— Скажи, Жозефина, ты помнишь дом?
— Конечно. Я помню, как ты уехал, как плакала мама. Было так же тепло, как теперь и цвели каштаны…
Большой и шумный Париж, походил на бисквитный пирог, в который переложили корицы. Он был слишком занят собой, чтобы встречать гостей, но все же раздавал улыбки – всем – направо и налево – успевай – лови! Брат и сестра заняли пять комнат на четверном этаже маленькой гостиницы на Монмартре, что и составляло весь верх дома. Прямо от деревянной конторки хозяйки вверх поднималась винтовая лестница. Комнаты были небольшие, но очень чистые, всюду на стенах висели прованские пейзажи, а в гостиной поместилось маленькое пианино.
К завтраку они выходили из своих спален в девять и пили кофе в тишине, нарушаемой лишь шелестом газетных страниц. В глаза не глядели. Жозе ждала, когда брат уйдет на биржу – Гийом ждал, пока сестра уйдет гулять.
Целыми днями Жозе была предоставлена сама себе. Никто не мешал ей предаваться мечтам, гуляя в цветущих парках.
Никто не осуждал, когда она строчка за строчкой низала письма, сидя на мягкой скамеечке в художественном салоне, когда выбирала ткань на платье, когда слушала фонтан на площади или читала бульварный роман, забытый кем-то на скамейке….
Нет, не ждала она, сидя на скамейке в саду, что на дорожке вот-вот покажется её менестрель, не ждала, что под венским штемпелем окажется его почерк, что, обогнув собор, услышит она его флейту…. Не ждала, ибо видела и слышала его, ибо читала его неотправленные письма – на сумеречной набережной, в тени платана, в башне дворца. Против ли своей воли или добровольно, он теперь повсюду был с ней, и она платила ему нежным восторгом, мягким припевом да ласковым взглядом…
Однажды, возвращаясь в комнаты, она увидела свет в гостиной и приглушенные голоса. Жозе вошла и остановилась на пороге.
Говорили двое, тихо, но взволнованно. Возле фортепиано стоял её брат, а рядом, кресле, спиной к двери сидела восхитительно красивая женщина с медовыми волосами. Она первая заметила Жозефину и что-то тихо сказала своему собеседнику. Слов Жозе разобрать не могла, но её поразила удивительная музыкальность интонации гостьи, словно это не она произносила слова, а кто-то за её спиной извлекал звуки из небывалой красоты древнего инструмента.Гийом встал:
— Вот познакомься, Жозе, это Мария, моя подруга, она приехала сюда по делам своего отца и остановится у нас на несколько дней.
Женщины посмотрели друг другу в глаза и прежде испуганный взгляд гостьи – смягчился, безошибочным женским чутьём она поняла, что Жозе её не осудит.
Нет, не осудит женщина любящая – любящую, если любят они других или одного, но разной любовью.Продолжение следует…
* Para qué quiero vivir, con el corazón deshecho — «для чего мне жить с разбитым сердцем» (исп.) — первая строка песни в ритме чакареры — традиционного аргентинского танца
**zapateo (исп.) — шаги в чакарере
***gabacho (исп.) — иностранец, в частности, француз
****diablo (исп.) — дьявол
***** отсылка к стихотворению М.Цветаевой «два солнца стынут»
Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори
Обсуждение (38)
Очень понравились виды и атмосфера Парижа глазами Жозе.
А вот фрагменты с фламенко, кровью и эдельвейсами изрядно добавили сумбура в голове))
А до Петра ему особо и дела нет — как мы видим в конце серии, он и Марию привез в Париж.
Легенда об эдельвейсах — это воспоминания Жозе о Александре.
А чакарера — это воспоминания Гийома об Аргентине, ведь он именно оттуда вернулся
Ну да, двойная мораль, увы, актуальна всегда, независимо от слоев общества… Мужская добродетель отнюдь не требует вмешательств, а женская — неизменно блюдется извне.
Сочувствую Жозе с каждой главой все больше. И желаю ей искренней и взаимной любви.
Спасибо за пояснение про эдельвейсы)
Но в защиту Гийома могу сказать, что он и не знал, что Петр влюбился в Марию. Это же только чувства Петра. Зато Гийом прекрасно осведомлён о своих и её, Марии, чувствах чего не скажешь о Петре…
И начинаю понимать, почему «нет дела до Петра», хотя они вроде бы показаны довольно близкими друзьями. Слишком занят собственными делами)
Однако, как все переплетено!
Да, тут целый клубок. В 12 серии ещё ниточка прибавиться, так что в следующий раз передохнем от открытий, посидим в уютной парижской гостиной)))
Знаешь, что самое удивительное? Я оставила Фриду на родном теле (а у нее нешарнирные ноги с плоской стопой) и она оказалась невероятно пластичной, а, главное устойчивой! Просто невероятная барышня!
Жду уютной гостиной)
Вот, значит, что случилось с Гийомом в Аргентине…
Да, Гийом на юге похоронил своё сердце…
Скинтон хорошо совпал, и оно довольно худенькое — как мне и хотелось, а ещё пальчики на руках красиво сделаны)
Люби их, люби их обоих, как не любит тебя ни один…
Да, Жозе очень жаль…
Безумно жаль Жозе. В каждом слове, жесте — тоска. Жажда несбывшейся любви. Обычно такие совершают много ошибок, готовы за любым пойти, просто так, за доброе слово, за ласковый взгляд… Очень хочется верить, что с Жозефиной этого не произойдёт.
Вот немного и приоткрылась тайна прошлого Гийома, я предполагала, что его просто бросили, а тут все настолько трагичнее…
Интересно, что тут делает Мария, буду ждать))
Жозе тяжело приходится, и тем тяжелее, что у нее нет занятия, не на что отвлечься от своей грусти.
Да, согласна, Жозе не помешало бы дело — чем больше предоставлен самому себе, тем больше времени для мыслей…
А у Гийома в аргентинском прошлом сплошной криминал: то отрезанные пальцы, азартные игры, то убитая невеста… что там ещё в этом сундуке Пандоры?
У костюмов интересная история — некоторые шила ещё в детстве для театральных постановок, например платье Мари шила для главной героини «дворянского гнезда» И.С. Тургенева. А Фрида в платье Кармен просто находка) мне кажется этот образ ей подходит как нельзя лучше!