О ком грустит М77. Глава 4

Здравствуйте, мои хорошие!
Устраивайтесь по-удобнее, мы продолжаем.
Глава 3 здесь

В доме тихо. Так тихо, что, кажется, будто тишина поёт. Когда Петр был маленький, он верил, что если закрыть глаза и вслушаться в тишину, можно услышать, как тихонечко шепчутся феи. Петр вырос, но детская привычка – слышать музыку во всём, что окружало его, навсегда осталась с ним. Не всегда, однако, звуки складывались в консонанс.Иногда они больно резали слух музыканта, и в такие минуты ему хотелось, чтобы эта привычка в нём умерла безвозвратно. Порой ему даже казалось, что таких минут в его жизни было гораздо больше, и он ходил, сжав голову холодными ладонями из угла в угол, напрасно ожидая, что наваждение пройдёт, и ноты снова превратятся в цвета и слова. Но время брало своё, и в моменты, когда в его голове вновь водворялась гармония, он ощущал себя счастливейшим из смертных.
***
Тот памятный четверг на первый взгляд ничем не отличался от прочих ещё едва нагретых, но уже пряных апрельских вечеров, когда так и тянет прогуляться по Грабену, послушать музыку на площади Святого Стефана или, бросив все дела, поехать в Гринциг «к вину, к вину, к вину». Петр сидел возле фортепиано, но его руки лежали на коленях. Сквозь приоткрытое окно в комнату с любопытством заглядывал розовый закат. Ветер ещё не возвращался с дневной охоты в горах, Дунай с нежностью обнимал Город, и казалось, весь мир замер, в ожидании к волшебной оратории весны, которая вот-вот заиграет.
Жозе тоже чувствовала необыкновенный душевный подъём.
Все началось ещё с утра, когда, проснувшись, Жозе почему-то решила: «сегодня необыкновенный день». Хотя она была убеждена, что каждый день – необыкновенный, сегодня она почувствовала, что воздух дрожит и звенит как-то особенно смело. Она несколько раз с закрытыми, а потом и с открытыми глазами произнесла по слогам слово «упоительно» и только потом встала с постели.Весь день она ходила легко и бесшумно, почти на цыпочках, словно к её туфлям было привязано по паре крылышек. Ей было так хорошо, что она даже не задумывалась о том, когда же её посетит то самое чудо, дыхание которого она с момента пробуждения ощущала на своей щеке. Она передвигалась по кухне с быстротой и мягкостью пумы, словно только сегодня в ней вместо угловатого подростка пробудилась женщина.
Был в квартире и третий, кто наслаждался тишиной ещё более прочих, ибо он острее всех в этом доме умел слышать гармонию. Этим третьим был кот, которого от рождения звали просто Кот, а когда он появился в доме Петра стали звать Безу. Весь вечер он лежал на фортепиано, видя сны, по мнению хозяев, и сочиняя симфонию по его собственному, и ему было так хорошо, что единственное, о чём он мог мечтать, это чтобы этот вечер длился и длился.
Вдруг из передней начинают сыпаться сотни звуков, словно кто-то нечаянно уронил этажерку со стеклянными фигурками. Прямо в комнату. Безу забирается на кресло и прячет правое ухо в пушистый хвост. Он мог бы, как хозяин с хозяйкой, броситься в коридор и тоже начать издавать хрустальные звуки, но он умеет ждать, ибо знает – порой терпеливых ждёт награда, а порой – само ожидание уже подарок. Безу умён и потому он умудряется получить и то и другое, как вот, например, теперь, когда, прижмурив глаза, он представляет себе, как Гийом — виновник всей этой какофонии — зайдёт в комнату и скажет «А, Безу, старина!». Потом он сядет на это самое кресло, вытянет свои длинные ноги, перекрыв всю комнату, закурит толстую сигару, и будет виться сизый дымок, заставляя Безу чихать. Гийом расскажет про города и страны, в которых Безу никогда не бывал, хозяйка будет смеяться и, наливая чай, скажет «да ты всё выдумываешь». Но кот твёрдо знает – Гийом ничего не выдумывает, просто его мир несколько отличается от того, что научились различать Петр и Жозе. Даже когда Гийом молчалив, Безу всё понимает без слов. Обо всём ему расскажут запахи…. Вот как теперь – Гийом заходит в комнату и в два шага достигает кресла.
— А-а, Безу, старина.
И вот она – награда: он проводит рукой по густой белой шерсти.
Его ладонь пахнет табачным листом, горячим телом красивой аргентинки и немного – солёным морем.
Он начинает говорить, быстро, немного возбужденно, почти весело – всё это лишь за тем, чтобы ему не пришлось отвечать на вопросы.
— Прошлой ночью, в поезде я выиграл целое состояние. Я не хотел брать чек, мне было важно знать, что я выиграл, а не что я выиграл, но мой партнёр был так любезен, что отдал мне свой перстень.
Гийом достал из кармана золотой мужской перстень, украшенный огромным сапфиром. В свете люстры камень переливался всеми оттенками синего, а порой казался совсем чёрным. В миг глаза Жозефины загорелись, как у маленького арапчонка при виде золота. Она даже приподнялась на цыпочки, чтоб получше разглядеть шедевр ювелирного искусства.
— Какая прелесть, Гийом!
Гийом усмехается, усмехаются и его маленькие чёрные усы.
— Э-э, нет, сестрёнка, это не тебе. Тебе я привёз кое-что поинтересней.
Он опускает перстень в карман, и в комнате становится тускло, как будто вынесли лампу. Гийом ненадолго выходит из комнаты и возвращается с небольшим свертком. В свертке – тончайшая красная шаль, украшенная длинными кистями.
Жозе накидывает её на плечи и в её глазах загорается волшебный огонёк.
Безу знает – кто первым сумеет его разглядеть – тому выпадет на долю сыграть самый прекрасный на свете трёхчастный концерт – из любви к женщине, любви женщины и неизбежной потери обеих. Гийом глядел на сестру с нежностью, но мысли его были далеки, он вспоминал, как такая же шаль покрывала смуглые плечи другой, но об этом знал только он, да догадывался Безу.
В дверь раздался звонок. Через полминуты, к большому неудовольствию Безу, гостиная наполнилась голосами, тональности которых не вписывались по его представлению в композицию сегодняшнего вечера.
Низенький широкоплечий доктор Мартин расплескивал золотистый ре-мажор, а непривычно молчаливый Александр был весь пропитан ля-минором, ни больше, ни меньше.
Безу спрыгнул с кресла и укрылся за стопкой нот, лежавшей на фортепиано: это было очень удобно – он видел всех, а его самого надежно скрывали звуки, облаченные в черные фраки с галстучками.
Жозе зажгла лампу. Начался вечер, и, как это обыкновенно бывает, всё началось с похвал хозяйке, рассуждений о погоде, а политические темы были с венской ловкостью заменены театральными. Спорили о том, кто займет место любимицы публики – белокурой Софи, внезапно вышедшей замуж за богатого бельгийца и покинувшей город. Гийом выглядел уставшим, даже немного постаревшим, говорил мало, жадно пил и глядел на присутствующих отрешенно.Когда его молчаливость стала заметна, он поспешил начать рассказ:
— Во время моего возвращения на пароходе, я познакомился с прекрасным чудаком, археологом и философом, который поделился со мной чудесной теорией. Он утверждал, будто все люди, разговаривают только лишь затем, чтобы лучше сформулировать свои мысли, исключительно для самопонимания или удовлетворения собственных амбиций. Прекрасно, не правда ли?
— Совершенно непонятно, — ответил Петр.
— А, по-моему, это восхитительная теория, — настаивал Гийом. – Что вы скажете, господа?
— Скажу, что так оно и есть, — ответил доктор Мартин, широко улыбаясь. – Ясно, как апельсин – каждый говорит исключительно для собственной персоны. Вот я, к примеру, часто разговариваю вслух наедине с собой, а иногда даже когда не один. Вот как сейчас.
Все рассмеялись, но только Безу видел, что глаза у Гийома были полны затаённой тоски и смутной тревоги.

Разговор продолжился, и Безу было ясно, что только доктор Мартин и Жозефина по-настоящему принимают в нём участие, а остальные лишь удачно избегают реплик невпопад.
В комнату прокрался вечер, он заполнил тёмно-синим бархатом все углы комнаты, и только в центре комнаты, там, где висела люстра в клетчатом капюшоне, ещё можно было укрыться от неизбежного напоминания, что утро сменяется днём, а день – вечером, а за ним неуклонно следует ночь.
Доктор шутил, как будто за вчерашнюю ночь он узнал добрых полсотни шуток. Жозе смеялась, даже тогда, когда он в третий раз рассказал про анекдот о виолончелисте и контрабасисте. Петр улыбался, но, казалось, что мыслями он был где-то далеко. Все это было привычно, а потому нисколько не удивительно, а потому, когда началось удивительное – никто и не заметил.
На этот раз Александр с самого начала отпустил нить разговора и с нескрываемым восхищением провожал взглядом каждое движение, каждый жест Жозефины. По началу, когда их взгляды встречались, Жозе быстро отводила глаза, но с каждым разом их беззвучный разговор длился всё дольше и дольше. Чем дольше Александр смотрел в её глаза, тем больше ему казалось, что он видит дом, в окне которого горит свет. Он чувствовал, что свечу на подоконнике поставили нарочно для него. И не было для него ни доктора, что подливал Гийому вино и говорил без умолку, заглядывая ему в глаза; и не было витающего в облаках Петра; не было Безу и даже самой Жозефины – была только свеча на подоконнике, поставленная специально для него. Александру даже не хотелось войти в этот дом, ему просто нравилось смотреть на огонь. Чтобы лучше его видеть, он сел рядом с её креслом возле окна.
Когда часы пробили половину десятого, Жозе вернулась в очередной раз из кухни, но к гостям не присоединилась, а села у окна, взяв вязание. Наклонив голову, ласково, не отрываясь, смотрела на Александра, а потом, слегка наморщив лоб, медленно произнесла по-французски:

— Никак не пойму, какого цвета у вас глаза – серые или голубые?
— Это как вам будет угодно, — ответил Александр с улыбкой.

Жозефина тоже улыбалась, но в её улыбке было что-то от благосклонности императрицы, которая снисходит до своего поданного, решая сделать его своим фаворитом.
— Вы похожи на нашего кота.
— На Безу?
Она кивнула.
— Хотел бы я в старости стать таким же упитанным и найти своё теплое кресло, с которого так удобно слушать музыку.

— Думаю, так оно и будет. Такие романтики, как вы всегда кончают свою жизнь именно так.
Александр засмеялся. Рядом с Жозе он ощущал странную легкость, как будто, говоря с ней, он разговаривал с самим собой, и это было очень приятно.
Словно в ответ, из-за стола раздался смех – спорили о чём-то. Лишь Безу украдкой наблюдал за ними из своего укрытия. Она бросала ему мячики французских слов, бисеринки смеха, а он ловил их и прятал в карман. Скоро он станет необыкновенно тяжёл…

***
Вечер растаял. Безу, внимательно наблюдавший за всем происходящим, был единственным, кто заметил, как ночь раскинула свою шаль, и было в ней что-то общего с Жозефиной, которая смеялась, кутая плечи в шаль, и никто кроме Безу не заметил, как между Жозе и Александром протянулось тонким мостиком звенящее арпеджио.
Теплым вечером все кажется немного волшебным, вымышленным, и эта комната тоже казалось нарисованной карандашом на тусклом снимке. И стал этот вечер началом.
Продолжение следует…

Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори