О ком грустит М77. Глава 2

Здравствуйте, мои хорошие! Устраивайтесь поудобнее, мы продолжаем…
Глава 1 здесь

Петр постучал. Никто не ответил. Странно, если вас пригласили на чай, должен же хоть кто-то быть дома. Петр постучал ещё раз. Через некоторое время послышались шаги. Дверь распахнулась, Петр в ужасе отпрянул.


Перед ним стоял совершенно черный – с ног до головы – человек в черной рубахе.

Преодолев первый испуг, Петр откашлялся и спросил:
— Г-н Моро дома?
Чернокожий парень, не выразил на лице ничего похожего на понимание, однако кивнул и проводил Петра в гостиную.


Огромная комната была заставлена самыми любопытными вещами, словно музей. Здесь были и старинные музыкальные инструменты, и книги в кожаных переплетах со стершейся позолотой, и деревянные фигурки неведомых божков, и всевозможные трости в бамбуковой корзине, а на стене среди картин голландских мастеров, висела золоченая шпага с богато украшенным эфесом.

Хозяин всей этой пестрой красоты сидел в огромном кресле спиной к двери и курил трубку.

— Заходи, Петручо. Я тебя ждал.

— Что-то не похоже, — ответил Петр. – Твой слуга не слишком-то любезен.

— Это ничего. Он не привык ещё. К тому же, он плохо говорит по-немецки. Присядешь?
Ждать, что хозяин выйдет навстречу, видимо, не приходилось.
Петр снял перчатки и мягкую шляпу и сел в большое мягкое кресло у окна, чуть уступавшее по размеру тому, в котором сидел Гийом. От сигар и вина Петр отказался. Воцарилась тишина.
— Ну, скажи же что-нибудь, Петручо, — лениво произнес Гийом, выпуская очередное колечко дыма, — Например, как я переменился, или что загар мне к лицу.

Приспущенные толстые бархатные портьеры, едва ли пропускали достаточно света, чтобы рассмотреть Гийома, не говоря уж о цвете его лица. Петр улыбнулся мягко, как улыбаются добрые бабушки расшалившимся детям:
— Ты ничуть не переменился, Гийом. Я рад, что ты вернулся, откровенно говоря, мне тебя очень не хватало все это время, — добавил он тише.

Гийом ничего не ответил, но его глаза сказали Петру обо всем. Петр не нуждался в лишних объяснениях, музыка, музыка, которую он слышал повсюду, научила его понимать людей без слов.
— Я принес тебе подарок.

Он встал и протянул Гийому небольшой сверток.
Гийом отложил трубку, бережно взял сверток, повернулся к окну и осторожно развернул бумагу. Внутри лежала книга.

Гийом внимательно изучил обложку, потом улыбнулся:
— Прекрасное называние. Автор, не побоявшийся назвать так свою книгу, должно быть, может рассказать много поучительного.

— Ах, Гийом, если бы ты знал, какая прекрасная это книга!
Некоторое время Гийом пристально смотрел на мужа сестры. На мгновение в его холодных серых глазах промелькнула искорка тепла и тотчас погасла.

Уходя, Петр, вдруг замялся на пороге, не надевая шляпу, он словно искал глазами что-то.

— Ты придешь к нам в четверг? – наконец спросил он.
— Приду, — ответил Гийом. – Ты не сказал Жозе?
— Нет, — виновато вздохнул Петр.
— Вот и хорошо, — улыбнулся Гийом.

***

Дверь скрипнула, и двое вышли в ночь. Чистого бархата небо смеялось россыпью белых звезд. Апрельский воздух щекотал прохладцей, нашептывал что-то приятное, про свободу и дальние страны. Спящий город, превратился в театральные декорации, а если свернуть на Blutgasse*, того и гляди мелькнёт чей-то голубой плащ и скроется в парадной дома номер пять. Жадно вдыхая ревнивую чуть влажную венскую ночь, словно любовницу после долгой разлуки, Петр блаженно закрыл глаза. Ему вдруг показалось, что пока они играли концерт, прошло лет пять или семь.

С площади, на которую выходила одна из сторон дома доносились звуки музыки, фиолетовая туча закрыла луну. За спиной раздались каблуки Александра.

— Пройдёмся?
— Да, пожалуй.
— Пойдем, послушаем, кто там играет? – предложил Александр.
Влекомые бесхитростной мелодией, они свернули за угол. Площадь в шали из сумерек была почти пуста, только две фигуры отчетливо выделялись на фоне облицовки особняка: музыкант, сидящий прямо на земле с гитарой в руках, и примостившийся рядом рыжий пёс, с умиротворением глядящий на восток.
Петр бросил несколько монет в шапку, стоящую у ног музыканта.

— Благодарю вас, но сегодня я не работаю.

Петр удивленно посмотрел на гитариста, но тот снова погрузился в свою импровизацию и был также отрешён от всего вокруг, как и его пёс.
Они пересекли площадь, свернули на маленькую узкую улочку. Ни души.
— Ты помнишь какую-нибудь песню про цыган? – спросил Петр, отбрасывая носком ботинка небольшой камешек, попавшийся ему на пути.

Он любил слушать, как Александр поёт. Его низкий необыкновенно мягкий голос, словно заполнял собой все пространство вокруг. Петру казалось, что его обнимает кто-то, одетый в темно-серое пальто. Не было нужды просить Александра дважды, он слегка прикрыл веки и тихо запел старинную цыганскую балладу о том, как луна украла ребенка.

Они шли, медленно ступая по мостовой безлюдной Blutgasse, одинокий желтый свет окна, отражался в мокрых следах, что оставил, убегая на север, вечерний дождь. Петр смотрел на профиль друга, и теперь казалось ему, что пока они играли концерт, прошло не пять лет, нет, и даже не семь, а прошло пять веков, но прошло обратно, в другую сторону, и Александр со своей верной подругой – флейтой, был прекрасным менестрелем.

Вот кому бы следовало отдать свое сердце благочестивой Элизабет**! Отбрось мысли о грешном Тангейзере, прекрасная Элизабет, люби чистого душой стройного менестреля, чьи волосы вьются, как волны на Босфоре. Только он знает все тайны, только его голос успокоит даже бешеную весеннюю ночь. Только он промолчит так, словно скажет тысячу волшебных слов. Только его флейта залечит твои раны, несчастная Элизабет! Люби кудрявого менестреля, люби его флейту, его голос, его сильные руки, что умеют вязать морские узлы. Он вплетет в твою косу песню, он развяжет тугую веревку, что стянула твою душу, он заговорит кровь, что бежит из раны на твоём сердце. Верь ему, потерянная Элизабет! Он придёт вместе с первой звездой, когда вспыхнет на щеке ночи горячий поцелуй дня – закат, и растает на рассвете, когда испустит последний сладостный стон Венера в объятьях черноокого любовника. Забудь о них, чистая Элизабет, люби менестреля, чьё сердце столь же горячо, как и его ладонь!..

*Улица Blutgasse выходит прямиком на Domgasse 5, где с 1784 по 1787 жил В.-А. Моцарт.
** Отсылка к немецкой легенде о Тангейзере и одноименной опере Р. Вагнера (премьера в Вене состоялась в 1875г. )

Продолжение следует…

Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори