Шарик на ветру - ч.1

Девочки, хочу поделиться своим рассказом «Шарик на ветру» и надеюсь, что и без того хорошее пятничное настроение станет еще лучше :)


Я проснулся за полчаса до будильника и, притворяясь спящим, скосил глаза на соседнюю подушку: пусто. Прислушался к звукам в квартире: тихо. Значит, Ленка уже уехала. На всякий случай, чтобы убедиться, что она действительно уехала, я рысью обежал свою небольшую квартирку.

Ну что за удивительная женщина попалась мне! Ничего ей от меня, кроме хорошего секса, не надо. Как и мне от нее. Это вам не манерная Марго или глупышка Настенька, и уж тем более не хозяйственная Дашка с выраженными матримониальными планами. Ленка другая: самостоятельная и самодостаточная. Правда, на пять лет (как она говорит) старше меня, но мне это даже нравится. Под опытным крылом как-то легче живется. И проблем с ней никаких. Не то что с юными барышнями, норовящими попасть под мою опеку или поселиться в моем доме.

Я вернулся в спальню, взял в руки будильник и с мстительным удовольствием отключил сигнал — сегодня, брат, ты даже не пикнешь! Ненавижу эту мерзкую морзянку «ту-ту-ту-ту-пи-пи-пи-пи» почти так же, как ненавидел в армии истошный крик дневального «Рота, подъе-е-е-е-ем!», от которого все катапультой вылетали из коек.

Я подошел к окну и открыл плотные шторы. Яркий свет ударил в глаза. Наконец-то наступило лето! Не календарное, похожее на зеленую зиму, а настоящее, теплое лето. Я распахнул окно настежь и впустил солнце в дом. Как там поется у Митяева? «Лето — это маленькая жизнь»? Точно! Теплые лучи ласково обняли меня и просочились внутрь. Наверное, не зря так много говорят о солнечной радиации — есть у нее побочный эффект в виде эйфории и счастья. Я блаженно улыбнулся, чувствуя легкость во всем теле. Казалось, дай мне сейчас в руку воздушный шарик — и я, как Мэри Поппинс, поднимусь высоко в небо и полечу. Хотя какая из меня Мэри Поппинс? Я же мужского рода. Тогда я Мэр Поппин. Не, по-русски фигня получается.

Я стоял в оконном проеме в костюме Адама, смотрел на пробуждающиеся дома и представлял, как сейчас там, в крохотных мирках за стеклом и бетоном, люди, потягиваясь и зевая, лениво бредут совершать череду обязательных утренних процедур. Потом, все более ускоряясь ко времени выхода из дома, они будут впихиваться в автобусы, маршрутки, вагоны метро и, упершись в гаджеты, дружно трястись, совпадая с вибрациями транспорта.

А я? Я сяду на свой «харлей» и, наслаждаясь скоростью, встречным ветром и рокотом мотора, помчусь, сливаясь с дорогой, на любимую радиостанцию, где вот уже почти два года работаю ведущим. Здравствуйте, люди! Это я, Серега! И сегодня я расскажу вам о лучшем в мире коктейле. Его рецепт прост: смешайте в равных пропорциях солнце и теплый воздух — и наслаждайтесь хорошим настроением. Счастье — здесь и сейчас.

* * *
А ведь еще два года назад я так же, как все, неохотно просыпался, сонно шлепал на кухню, ел приготовленный женой завтрак, отвозил сына в сад и ехал на нелюбимую работу менеджера по продажам строительной техники. Я, гуманитарий, продавал строительную технику и оборудование! Даже в страшном сне такое невозможно представить. А я работал и усердно торговал бульдозерами, ямобурами, самосвалами, автовышками, экскаваторами и низкорамными платформами. В какой момент я начал делать то, что не люблю, — я не заметил. В какой момент моя жизнь превратилась в колесо, а я в белку в нем — я не понял. Я только вдруг осознал, что всё это свершилось. А осознал я это совершенно неожиданным образом, когда гулял с сыном.

Антохе было тогда пять лет. Мы гуляли в парке и увидели пони. Антоха дернул меня за руку и просительно заглянул в глаза. «Хочешь прокатиться?» — спросил я. «Ага!» — просиял он. Я водрузил его на спину лошадки, и Антоха замер в предвкушении приключения. Симпатичная хозяйка пони дернула уздечку — и пони равнодушно тронулся в путь.
Антошка довольно улыбался. Пони понуро шел, и морда его выражала уныние. Хозяйка придерживала его за уздечку и следила, чтобы он не отклонялся от заданного маршрута. А меня вдруг осенило: да я такой же пони! Бреду каждый день по замкнутому кругу. А мне ведь только тридцать один! Когда я успел превратиться из скакуна в унылого пони? Куда делся тот активный пацан с наполеоновскими планами на жизнь? Куда вообще все делось?

Прогулка на пони закончилась. Я снял сына с лошади и спросил:
— Тебе понравилось?
— Не-а, — ответил Антоха.
— Почему?
— Неинтересно и скучно!
«Неинтересно и скучно». Устами младенца, как говорится…

Куда делись наши друзья и веселые вылазки в выходные? Куда делась моя нежная, сексуальная Наташка? Куда пропали наши романтические вечера, велосипедные прогулки, совместное чтение книги в постели с согласованным переворачиванием страниц? Куда все исчезло? Во что превратилась моя жизнь?

Вспомнился вечер, когда я принес домой нашумевшую книгу «Любовь живет три года» и хотел по старой привычке почитать ее перед сном вместе с Наташкой. Пока она укладывала Антошку спать, я устроил все, как раньше: включил бра, насыпал в большую миску чипсов, налил по стакану молока и стал ее ждать. Она вошла в комнату, широко зевая, и, не глядя на меня, рухнула в кровать.

— Наташ, я классную книгу купил. Давай почитаем, как раньше! — предложил я, а она ответила:
— Не, Сереж, читай один. Я Антошке уже начиталась.
Тогда я отложил книгу и нежно прижался к ней, но она недовольно заерзала, отодвинулась от меня и устало промямлила:
— Ой нет, Сереж, только не сегодня!

Она отвернулась и накрылась одеялом с головой. Мне стало обидно. Я все понимаю. Сын требует постоянного внимания. Мы оба работаем, устаем. Мы изо всех сил копим на новую квартиру. Машину пора менять. Проблем, конечно, много, но все они решаемые. Проблемы, обязательства, бесконечная вереница «надо то, надо это»… Неужели это и есть теперь моя жизнь? Было стойкое ощущение, что я живу не своей жизнью. В какой момент я умерил свои мечты, амбиции и себя самого? Как будто какой-то пьяный стрелочник переставил по ошибке рельсы — и я покатился в другой пункт назначения. Может, мне надо сойти с поезда?

Жена прервала мои размышления тихим:
— Сере-е-еж…
Я обрадовался ее зову, как спасению. Я даже успел устыдиться всего того, о чем только что думал. Вот же сволочь я! Как я несправедлив! Быт меня, видите ли, заел! Вот она, моя родная Наташка, лежит рядом, а в другой комнате спит Антоха, которого я люблю больше всех на свете. Что мне еще надо? Работай, живи для них! Вот оно — счастье! Я повернулся к жене, обнял ее и спросил с надеждой:
— Что, Наташ? — Мне так хотелось, чтобы она повернулась, обняла, сказала что-то такое, что поддержало бы меня, рассеяло дурацкие, предательские мысли. Ей стоило чуть-чуть направить уздечку, чтобы я вернулся на заданный маршрут и уже веселее бежал по кругу.

— Я там на кухонном столе оставила список, — сонно сказала жена, не поворачиваясь. — Заедь завтра, пожалуйста, в магазин, купи все, ладно?
— Ладно, — обиженно пообещал я и отвернулся.
— Сереж?

Сердце мое холодно стукнуло в ответ:
— Да?
— Выключи свет!
Я выключил свет и услышал в ответ благодарное:
— Спасибо! Спокойной ночи!

«Спокойной ночи!» Да, блин, неужели вся эта рутина и есть моя жизнь? Я лежал в темноте, смотрел в потолок и увязал в омуте сомнений и разочарований. Я ощущал себя Гулливером, связанным по рукам и ногам лилипутскими целями: работать, копить, покупать. Работу свою я не любил. Но она приносила хорошие деньги.

Наташка заснула и тихо посапывала. А я все думал и думал о своей жизни, и чем больше думал, тем больше раздражения и недовольства копилось во мне. Для чего я живу? Правильно ли? Что делать? Ответов я не знал. Безысходность какая-то. Вспомнилось, как в двадцать лет я мечтал купить «харлей» и рассекать на нем по ночным улицам города. Но тогда не было денег. Сейчас деньги есть. Но куплю ли я его? Вряд ли. Он не вписывается в нашу жизнь и планы. Байкерская майка с черепом — всё, что у меня есть от мечты. В горле, как в детстве от затаенной обиды, встал горький ком, а в глазах защипало.

* * *
Следующий день оказался знаковым. Так я это расценил. Утром я отвез Антошку в садик и, подходя к машине, услышал рокот, который заставил громко стучать мое сердце. Мимо меня, сливаясь мощью и тяжестью с дорогой, промчался «Харлей-Найт-Род». Я с острой завистью проводил его взглядом и сел в свой «опель». В глаза бросился забытый на переднем сиденье шарфик сына и список продуктов к ужину.

В ушах еще звучал рев «харлея», в глазах блестело его вороное покрытие, и этот шарфик вкупе с хозяйственным списком показались мне насмешливым приговором моей жизни. Я в болоте. «Так, поели, теперь можно и поспать. Так, поспали, теперь можно и поесть». Я жаба из «Дюймовочки». Надоела такая жизнь. Надоела такая работа. Надоел этот «опель». Бунт рос во мне. Я еще молодой. Пусть будет неправильно. Пусть будет больно, но надо что-то делать. Так больше нельзя. Я не должен бояться. Я должен выйти на своей станции. Я должен свернуть с этого пути.

И я свернул. Сначала, как водится, налево. А потом все само покатилось. У меня появилась Катька, с которой меня очень скоро застукала в кафе соседка. И нет чтобы промолчать, так нет — помчалась в тот же вечер к Наташке и настучала, что видела меня с любовницей. Ну промолчи ты — глядишь, и семья сохранится! Не понимаю я эту женскую дружбу. Хотя не знаю, как поступил бы я, увидь жену своего друга с любовником. Вот если бы я увидел соседку с любовником, то точно не стал бы бежать к ее мужу. Не мое это дело. Но что тут рассуждать? Благодаря правдолюбию соседки наша семейная жизнь раскололась и лед тронулся.

Конечно, я пытался объяснить жене, что никто мне, кроме нее и Антошки, не нужен. И это действительно было так. Но как объяснить жене, что наша жизнь со всеми ее неинтересными обязательствами осточертела мне? Как объяснить, что я хочу бросить нелюбимую работу, за которую платят много денег? Как объяснить, что изменилось всё — мы сами, наши разговоры? Да мы просто забыли, какими были когда-то! Мы забыли друг друга! Как объяснить, что все эти повседневные обязательства висят на мне тяжелыми гирями? Как сказать, что вместо борща хочу глоток свежего воздуха? Нет, борща я, конечно, тоже хочу, но свежего воздуха — больше. Мне просто надо было разобраться во всем, побыть в одиночестве, пожить одному.

Я и себе-то не мог объяснить, как такое возможно: я люблю жену и сына, но хочу жить отдельно от них. Как объяснить жене, что любовница Катька ничего, ну ни-че-го, кроме дурацкого самоутверждения, не значила для меня. Наташка долдонила: «Как ты мог!», твердила, что не простит мне измену, больше не верит мне и видеть не хочет. Она замкнулась, не разговаривала со мной, тихо плакала, страдала.

Я чувствовал себя скотом. Но не столько из-за того, что причинил ей боль, сколько из-за того, что в душе ждал, когда она наконец выгонит меня и я останусь один. И однажды она попросила меня уйти. И я ушел почти с чистой совестью, успокаивая себя тем, что это же я не сам ушел. Это же жена меня выгнала. Вроде как и ответственность за уход из семьи не на мне лежит. Я вроде как пострадавший! Рефлексирующая сволочь я, короче. Понимаю свою подлость, но… на душе легче.

Разводиться мы не стали. Просто с тех пор живем порознь. А мне это только на руку. Слава богу, Наташке хватило ума не настраивать Антошку против меня. Вообще, Наташка, конечно, хорошая. И, по большому счету, я люблю ее и сильно виноват перед нею. Просто мне надо разобраться в себе.

* * *
Через месяц после ухода из семьи я уволился с работы и уехал в Перу. Почему в Перу? Не знаю. Мне было все равно. Лишь бы на край света, в древние цивилизации, туда, где когда-то все зарождалось, а потом погибло. Чем трагичнее, тем лучше. Я поехал к инкам, в высокогорные пустыни и заснеженные Анды. Я трогал руками застрявшие в вершинах гор облака, смотрел на каньоны, наблюдал свысока полет хищных птиц, слушал свист ветра, бродил средь остатков исчезнувших миров, прикасался к древним камням, деревьям, и душа моя наполнялась торжественным одиночеством. Но осмысление жизни не приходило. В душе было пусто. Как в воздушном шарике.

В Перу я случайно услышал о дороге смерти, которая находится в Боливии, и решил, что должен непременно пройти по ней. Я загадал, что если сделаю это, то в моей жизни произойдут перемены к лучшему. И я поехал в Ла-Пас — самую высокогорную столицу мира, которая мало того что располагается на высоте три тысячи шестьсот метров, так еще и находится в кратере древнего вулкана.

Узкая дорога смерти была выдолблена в горах парагвайскими военнопленными в тридцатых годах прошлого века. Она начинается в джунглях Амазонки на высоте тысяча двести метров, проходит по краю горного хребта в глубоком каньоне и заканчивается на высоте четыре тысячи шестьсот пятьдесят метров. Устрашающее название дорога получила за ненасытность человеческими жизнями: ежегодно на ней погибало около двухсот человек. Так продолжалось до 2006 года, пока не построили новую дорогу, а старая стала служить негласным туристическим аттракционом. Вот на этой-то дороге смерти у меня и произошла встреча, изменившая мою жизнь.

Я купил велосипедную экскурсию. Таких смельчаков, как я, набралось шесть человек. Группа состояла из американца, француза, испанца, израильтянина и двух русских — меня и Алексея, с которым мы болтали по пути, пока раздолбанный минивэн доставлял нас из Ла-Паса на верхнюю точку дороги. Наш гид вещал что-то на языке, который он самонадеянно считал английским, но никто, даже американец, не понимал его. Забавно все начиналось.

На высоте четырех с половиной километров нас встретил туман и холод. Было сыро, мрачно и зловеще красиво. Внизу простирались горы, поросшие тропическим лесом. Нам раздали защитную одежду, шлемы, велосипеды, и мы стремительно покатились по асфальтовому спуску вниз. Первая часть маршрута оказалась легкой и не страшной. Трасса была узкой, но с отбойниками. Байк ехал отлично, и я даже успевал любоваться красотами. Первая тысяча метров была пройдена быстро. Мы сделали остановку и, бодро обмениваясь впечатлениями, чувствовали себя крутыми, бесстрашными мужиками. Но тут оказалось, что пройденная трасса — это так, разминка, подступ к дороге смерти, которая начиналась через восемь километров. Нам следовало вновь погрузиться в автобус, чтобы доехать до нее.

Через двадцать минут мы высадились на узкой грунтовке шириной не более трех метров. Справа шла отвесная скала, слева — отвесная пропасть в полкилометра. Так вот ты какая — дорога смерти! Гид добросовестно проводил инструктаж на непонятном языке, активно жестикулировал и страшно выпучивал глаза, что, видимо, означало, что нам следует быть осторожными. Да тут и без гида все было понятно: перед нами стелилась вниз усеянная разнокалиберными булыжниками дорога — узкая, скользкая, с крутыми поворотами под девяносто градусов. Дорога в один конец. Ха! То, что мне надо.

Мы тронулись в путь. Микроавтобус поддержки ехал сзади. Каменистая дорога была сырой, с двумя более-менее твердыми колеями. С отвесной стены местами капала и собиралась в глинистые лужи вода. Периодически дорога сужалась до двух метров. Слева зияла нереальная пропасть, поросшая непроходимыми джунглями. По обочинам часто встречались кресты. Жутко уставали руки, и от постоянных наездов на камни болела пятая точка. Но было захватывающе красиво и азартно.

Мы сделали остановку, чтобы сфотографироваться в самом живописном месте трека, где обрыв составлял тысячу двести метров. Я глянул вниз, и у меня закружилась голова. Наверняка от разреженного воздуха. Интересно, за сколько велосипед долетает до низа? А если с велосипедистом? Вот на черта я ввязался в эту авантюру? Я же высоты боюсь! Но адреналин, братцы, скажу я вам — это «грит имприсён», как выражается гид, или большое впечатление — по-нашему.

Мы вновь сели на байки, и я решил обогнать Алексея, ехавшего за французом. Мне это удалось. Тогда я решил обогнать и француза. Буду ехать первым и никому не буду смотреть в спину! Дорога шла неуклонно вниз. Впереди виднелся поворот. Я обогнал француза до поворота, а потом, плавно притормаживая, повернул. И тут передо мной, как черт из табакерки, возник полуметровый булыжник, в который я и врезался, сделав сальто вместе с байком. Я бухнулся на дорогу, велик съехал вниз метров на пять, а я лежал и мысленно проводил инспекцию частей своего тела. Руки-ноги двигаются, глаза моргают. Вроде жив.

Надо мной простиралось андское небо, а по нему тихо и торжественно плыли серые облака. Красиво и покойно. Вот так, наверное, лежал под Аустерлицем Андрей Болконский. «Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! Все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его». Мне всегда нравился этот монолог, поэтому я хорошо помнил его. Вот, пригодился…

Тут подоспели гид и группа. Они в ужасе склонились надо мной: жив ли этот ненормальный русский? А я был живее всех живых — защитные щитки и шлем были изрядно поцарапаны, но сработали на сто процентов. Свою порцию адреналина я получил. Мне заменили велик, и мы продолжили спуск. Я ехал и вспоминал, как совсем недавно лежал на земле и не понимал, жив я или мертв. Какое-то странное спокойствие овладело мною тогда. Я смотрел в небо, и мне было хорошо. Как будто я обрел гармонию с собой и миром. Неужели для того, чтобы успокоиться и что-то понять, мне нужно было приехать на край света и сильно долбануться о камень на краю пропасти? Без этого никак?

Я ехал и размышлял о вечном. В шестнадцать лет я остервенело искал смысл жизни. В двадцать шесть мне казалось, что я нашел его, а в тридцать — что потерял. Я спускался по краю пропасти, которая забрала тысячи жизней (они сигналили о себе памятными крестами вдоль дороги), и думал о том, что тело мое могло бы сейчас лежать на дне обрыва, а душа парила бы в небе, как воздушный шарик. Куда бы она полетела? К Наташке и Антошке — посмотреть, как там они? К маме? Папе? Наташка вышла бы вскоре замуж. Антошка когда-нибудь перестал бы скучать по мне, и я превратился бы для него просто в воспоминание. Только мама плакала бы и горевала обо мне. А папа? Папа, наверное, носил бы тяжелый камень в груди.

Что есть наше прошлое, настоящее, будущее? Жизнь, оказывается, действительно висит на волоске! Получается, живи здесь и сейчас и будь счастлив? И никаких терзаний? «Все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его»?

С каждым метром вниз становилось все теплее. Наконец мы добрались до последней точки маршрута, приняли душ, пообедали, выпили и разговорились на интернациональном языке жестов и взаимных симпатий. В Ла-Пас мы возвращались на том же микроавтобусе. Адреналиновые приключения были позади. Напоследок нам выдали по футболке «Я выжил на дороге смерти», и теперь я был обладателем двух брутальных маек — с черепом и дорогой смерти, на которой я действительно выжил. Оставалось только купить «харлей». Футболка, между прочим, оказалась очень кстати — у меня как раз закончились чистые вещи.

В салоне автобуса громко играл латиноамериканский рэп. Я был немножко пьян и немножко счастлив, а от этого я был весел, шутил, болтал на смеси русского, английского и хорошо забытого французского. Я подружился с американцем и израильтянином, французу спел куплет «Марсельезы» (правда, на русском языке), а испанцу перечислил знаменитых игроков «Севильи», «Реала» и «Барселоны».

Мой соотечественник Алексей поинтересовался, кем я работаю, и я честно отрекомендовался: безработный гуманитарий в активном поиске себя, смысла жизни и интересной работы. «А у меня, кажется, есть что предложить тебе», — сказал он и не ошибся. Выяснилось, что Алексей работает генеральным директором известной радиостанции, которая открывает свои представительства в регионах России. Он предложил мне работу. В другом городе. Что было только на руку мне. Он также предложил мне достойную зарплату и съемную квартиру за счет компании. Ну не удача ли это? О небо, мне начало везти!

Я уехал работать радиоведущим. С Наташей мы решили сказать Антошке, что я уезжаю в длительную командировку, но буду обязательно приезжать к нему. Ни о каком расставании родителей он не знал и был по-детски счастлив и беззаботен: у него есть папа и мама, просто папа работает в другом городе. Так два года назад началась моя новая жизнь.

Работа мне нравится. Болтать на разные темы, беседовать с интересными людьми, узнавать много нового, да еще и получать за это приличные деньги, — отлично, не правда ли? Полгода назад сбылась моя давняя мечта — я купил «харлей». Что тут сказать? «Лоу-Райдер», если кто понимает в мужском транспорте, в представлениях не нуждается. Все у меня хорошо. Одно жалко — сын взрослеет без меня. Уже в первый класс пошел. Мы треплемся с ним по скайпу и телефону, как девчонки. Ну и, конечно, я часто приезжаю к нему.

Наташка похорошела. Веселая такая стала, прям светится вся. Иногда у меня даже что-то вроде ревности появляется. Прям вот как заведется какой-то моторчик в груди и так и перекручивает все внутренности, как в мясорубке. И нет-нет да и возникнет мысль: у меня никого, у нее вроде тоже — может, снова сойтись? А потом подумаю: зачем? Так тоже неплохо. Но вспоминаю жену часто. Иногда так хочется зарыться в ее пушистые кудрявые волосы, прижаться губами к шее и почувствовать ее тепло и запах. Она такая родная! А волосы у нее кудрявые от природы между прочим. Это вам не накрученные кукольные букли.

Завтра у меня два выходных и я полечу к сыну. У него каникулы. Мы договорились сходить в парк покататься на аттракционах, а потом в кино. Скорее бы завтра! Я жутко соскучился.

* * *
И вот я лечу к сыну. Время в пути — час десять. Я втыкаю беруши и засыпаю. От аэропорта до дома — полтора часа. Почти через три часа звоню в дверь и слышу, как Антошка радостно вопит: «Ура, папа приехал!» Наташа открывает дверь, и сын, как обезьянка, прыгает на меня с разбега, прижимается и целует. Во мне все тает, и скупые слезы рвутся наружу. Я, как штангист, приседаю вместе с сыном, ставлю рюкзак на пол и вытаскиваю одной рукой подарок — вожделенного спинозавра ручной работы в его коллекцию динозавров. Антоха отлипает от меня и восторженно рассматривает игрушку, а я краем глаза ловлю красивые Наташкины ноги в туфлях на высоких каблуках. Куда это она намылилась, пока я буду с сыном?

— Ну, мальчики, я вас оставляю. Еда в холодильнике. Пока! — Она чмокнула Антошку на прощание, салютовала мне рукой и ушла.
— Куда это она, не знаешь? — ревниво спросил я.
— Не, пап, не знаю, — беззаботно ответил сын, с интересом заглядывая в пасть спинозавру и осторожно ощупывая его острые зубы.

Я проголодался и заглянул в холодильник. Ай как приятно! Мой любимый борщ с котлетками!
— Будешь? — спросил я Антона.
— Не-е-е-е! — затряс он головой. — Давай лучше в парке поедим!

Я усмехнулся про себя: «Странные мы, мужики, люди: вкусная домашняя еда в изобилии, а нас тянет поесть в парке». Но это уже не про меня. Я лучше дома пообедаю. Общепитовская стряпня у меня поперек горла стоит.
В парке было много народа. Это и понятно — школьные каникулы. Дети гуляли кто с родителями, кто с бабушками и дедушками, а кто по отдельности: только с папой или мамой, бабушкой или дедушкой. Так вот мы, эгоистичные взрослые, лишаем детей полноценных семей. Я сам вырос без отца. Он влюбился в какую-то, по выражению матери, шалаву и ушел от нас, когда мне было восемь. Мать яростно ненавидела новую жену и детей отца, запрещала ему видеться со мной. Все плохое, понятное дело, было у меня от отца, а хорошее — от нее. Плохого, разумеется, было больше — я был «копия отца».
Продолжение следует :)


Смотрите больше топиков в разделе: Болталка и разговоры обо всем: жизнь, общение, флудилка