Ирина
Тэфи
Её именем были названы духи.
Её именем были названы шоколадные конфеты.
Её называли «королевой русского юмора» и любимой писательницей Николая II.
И, наконец, она была роковой, демонической «светской львицей» — вызывающей зависть у женщин и восхищение у мужчин.
Её книжки зачитывали до дыр, ей подражали, её страстно любили – и в России, и в Париже.
Её литературная карьера сложилась блестяще…
Но осенью 1919 года она села на корабль и покинула Родину… навсегда.
ТЭФФИ НАДЕЖДА АЛЕКСАНДРОВНА — настоящее имя – Надежда Александровна ЛОХВИЦКАЯ
Немного из ее книжек:
Знаете, есть люди, которые с удовольствием едят устриц. Про людей этих говорят, что они устриц любят. И правильно. В понятие «любить» всегда привключается понятие «сожрать».
Когда у меня ненамазанные губы, у меня голос звучит глухо, и ничего веселого я сказать не могу.
Надо мною посмеиваются, что я в каждом человеке непременно должна найти какую-то скрытую нежность. Я отшучиваюсь: «Да, да, и Каин был для мамаши Евы Каинушечка».
Не надо бояться. То, чего вы боитесь, уже пришло.
У Маргариты Николаевны репутация умной женщины. К ней приходят за советом в психологически трудную минуту. Исключительно женщины. В материально-трудную минуту к ней не приходят. Вполне логично. Раз она умная, значит денег не даст.
Ужасно не люблю слова «никогда». Если бы мне сказали. что у меня, например, никогда не будет болеть голова, я б и то, наверное, испугалась.
В немецком курорте русскому человеку неуютно. Во-первых, раз двенадцать – пятнадцать в день вся прислуга здоровается. Нервного человека эта система доводит до конвульсий. После шестьдесят пятого гутентага редкий организм оправляется.
Праздники отменили быстро и просто. Только школьники поплакали, но им обещали рождение ленинской жены, троцкого сына и смерть Карла Маркса — они и успокоились.
Прожили вместе семнадцать лет, много пришлось терпеть всякого безобразия, но что она на восемнадцатом году запоет — этого я предвидеть не мог. Никак не мог. Здесь воображение — пас.
Стал у меня бывать. И все, как говорится, «любите ли вы меня, да любите ли вы меня». Я, по нашей русской манере, ни да, ни нет, полна загадочности, хоть ты издыхай.
Из парикмахерской выскочила знакомая дама. — Безобразие! Жду три часа. Все парикмахерские битком набиты… Вы уже завились? — Нет,— отвечаю я растерянно. — Так о чем же вы думаете? Ведь большевики наступают, надо бежать. Что же вы так нечесаная и побежите?
Никто так много и упорно не советует, как дурак.
Испанцы привезли индейцам кожи, ружья, порох, рабство и склонность к грабежам и пьянству. Благодарные индейцы отдаривали их картофелем, табаком и сифилисом. Обе стороны поквитались, и никто не мог упрекнуть друг друга в отсутствии щедрости: ни Европа, ни Америка.
Ничто так не старит человека, как старая жена.
Нежность идет сверху, она заботится о любимом, охраняет, опекает его. А ведь заботиться и охранять можно только существо беззащитное, нуждающееся в опеке. Поэтому слова нежности — слова уменьшительные, идущие от сильного к слабому. — Деточка! Крошечка! Пусть деточке пятьдесят лет, а крошечке семьдесят, нежность идет сверху, и видит их маленькими, беззащитными, и мучается над ними, боится за них.
Я очень любила Гумилева. Он, конечно, был тоже косноязычным, но не в очень сильной степени, а скорее из вежливости, чтобы не очень отличаться от других поэтов.
Я отвечала на все приглашения (вернуться в СССР) так: «Знаете что, милые мои друзья, вспоминается мне последнее время, проведенное в России. Было это в Пятигорске. Въезжаю я в город и вижу через всю дорогу огромный плакат: «Добро пожаловать в первую советскую здравницу!» Плакат держится на двух столбах, на которых качаются два повешенных. Вот теперь я и боюсь, что при въезде в СССР я увижу плакат с надписью: «Добро пожаловать, товарищ Тэффи», а на столбах, его поддерживающих, будут висеть Зощенко и Анна Ахматова».
Надин прадед Конрад (Кондратий) Лохвицкий писал мистические стихи, и фамильная легенда рассказывала о магическом даре, который передается только по мужской линии, а если им завладеет дама, то заплатит за это личным счастьем. Девочка с ранних лет любила книги и даже пыталась изменить судьбу персонажей: в юности Надя съездила ко Льву Толстому и попросила писателя не лишать жизни Андрея Болконского. Первые стихи родились у Надежды Лохвицкой во время обучения в гимназии.
Девушка не была красавицей и вышла замуж за первого претендента. Брак с Владимиром Бучинским принес Надежде двух дочерей – Леру и Лену и сына Янека, но матерью «демоническая женщина» оказалась неласковой. Дожив до 28 лет, Лохвицкая ушла от мужа. Бучинский в отместку лишил Надю общения с детьми.Разлученная с отпрысками Лохвицкая вернулась к юношеской мечте о литературе и в 1901 году дебютировала в журнале «Север» стихотворением «Мне снился сон безумный и прекрасный».
Происхождение псевдонима Тэффи Лохвицкая-младшая объясняла по-разному. Первая версия – Надежда вспомнила о необычайно глупом, но очень везучем знакомом, которого приятели звали Стэффи, и для конспирации отбросив начальную букву, придумала имя, под которым стала знаменитой. Вторая версия – псевдоним позаимствован Лохвицкой из рассказа Киплинга о шаловливой, заслуживающей порки девочке.
Шутливость обеих версий соответствовала амплуа, принесшему Надежде популярность: писательница, умевшая писать стихи, сочинять и переводить пьесы, создавать романы и мемуары, прославилась как автор коротеньких рассказов, в которых сочетались сатира и лиризм.
У Надежды Александровны еще и стихи замечательные:
А еще посмотрела бы я на русского мужика,
Хитрого, ярославского, тверского кулака,
Чтоб чесал он особой ухваткой,
Как чешут только русские мужики —
Большим пальцем левой руки
Под правой лопаткой.
Чтоб шел он с корзинкой в Охотный ряд,
Глаза лукаво косят,
Мохрится бороденка:
— Барин! Купи куренка!
— Ну и куренок! Старый петух.
— Старый?! Скажут тоже!
Старый. Да ен, може,
На два года тебя моложе!
Писательница стремилась оставаться загадкой и ограничивала доступ журналистов к личной жизни, а на вопросы о возрасте отвечала, что чувствует себя 13-летней. Известно, что женщина увлекалась мистикой и очень любила кошек, особенно последнего питомца, страдавшего от ожирения. В зрелые годы Тэффи пыталась наладить общение с подросшими детьми, но из троих отпрысков на контакт пошла только старшая Валерия.
1910 – «Семь огней»
1912 – «И стало так»
1913 – «Восемь миниатюр»
1914 – «Дым без огня»
1920 – «Так жили»
1921 – «Сокровища земли»
1923 – «Шамран. Песни Востока»
1926 – «Взамен политики»
1931 – «Авантюрный роман»
1931 – «Воспоминания»
1936 – «Ведьма»
1938 – «О нежности»
1946 – «Все о любви»
1952 – «Земная радуга»
Во время Первой мировой войны Тэффи работала сестрой милосердия, много раз выезжала оказывать помощь солдатам на фронт. Рассказ «Ваня Щеголек», написанный Надеждой Александровной в 1915 году под впечатлением от увиденного на войне, — одно из немногих серьезных ее произведений.
«Врач был опытный. Осмотрел раненого номер шестьдесят семь, сказал:
— Отделить и понаблюдать.
Я тоже стала опытная и поняла: «отделить и понаблюдать» значило, что номеру шестьдесят седьмому капут.
— До утра доживет? — спросила я тихонько.
Доктор поморщился, двинул губами вбок, приподнял глаза и ничего не сказал. Это значило: может быть, но вернее, что нет. Мое дежурство кончится в двенадцать ночи. Передам ли я его живым — этот номер шестьдесят седьмой? Его перенесли в уголок около двери — иначе отделить невозможно при нашей тесноте. Он был очень молодой, какой-то весь яркий и горящий.
— Чего они на меня все морщатся? — сердито спросил он. — Думают — я помру? Ничего я не помру. Так и скажи им, что не помру. Выдумали тоже. Некогда мне.
— Что тебе некогда?
— Помирать некогда. Я домой поеду. Пускай смерть за мной всугонь бежит. Я от ей утекну. Я ни за что не помру. Некогда мне. Хочу домой. Дома красиво. Я и сам баской.
Он повернулся, чтобы я видела его лицо. Действительно, красив был. Смуглый, быстроглазый, с сросшимися союзными бровями — будто черная птица раскинула крылья. Показал он лицо свое так просто, словно не его оно, а какая-нибудь посторонняя красивая вещь, что досталась ему случайно, он и радуется.
— Вот, смотри. Ну что тут скажешь?
— Лежи тихо, не вертись. А то больно будет.
— Домой хочу. Все красиво будет. Ничего дрянного не хочу. Прочь его. Раскидаю направо, налево.
Он вдруг раздвинул брови, полуоткрыл рот — словно улыбнулся.
— А видала ты, сестрица, как лебеди пьют? Дикие лебеди. У нас в Сибири много. Не видала? Нужно с подветру тихо подойти, камыш не рушить — ти-ихо. Он ведь не человек, он гордый, близко не подпустит. Тихонько смотри. А он грудью на воду ляжет, а той воды, что все видят да все знают, пить не станет. Он ударит клювом вправо, влево, размечет брызгами, разобьет гладь — гей! — да в самую в сердцевину, в нетронутую, в невиданную, в незнанную, голову окунет. А ты смотри, не дыхни. Он — не человек, он гордый, он не подпустит. Ты не видала? Я видал. А ты говоришь — помирать!
— Что ты, голубчик! Я не говорила. Бог даст, поправишься.
— Пущай смерть всугонь бежит — утекну. Я, Ваня Щеголек, первый бегун, первый игрунок. Мне некогда, мне еще надо на полянку ходить, ведмедя смотреть. Луна светит, томно ему. Лежит на спине, брюхо мохнато, лапы задрал, гнилую корягу цапает. Бренькает гнилье, щепится — брррынь. А ведмедь цапнет да слушает и урлит — уррр… Поет — ндра-вится. А зимой в мерлоге тихо у его. Тепло. Лапу сосет и сны снит. Снит, быдто лапу-то в мед запустил. Сосет. Сладко. А пчелы кругом так и звенят, так и гудят, заливаются. Шевельнулся, проснулся — ан и не пчелы, а собаки, псы человечьи, над мерлогой брешут, лают, заливаются. Страх в живот подступил. Вскочил — и нет ничего. И все сам наснил. Обидится, уляжется, опять лапу засосет; ведмежий покой до весны сладок. А весной вылезет — худой, шерсть мотается, шкура-бура болтается — смехота. А ты говоришь — помирать.
— Помолчи-ка ты лучше, усни.
— Не хочу спать. Некогда мне. Я домой хочу. Лесных-то людей, небось, не видала? А я увижу. Наши-то видали. В тайгу надо подальше да поглыбже, низком, ползком по подкорью, топориком врубаться, векшей продираться, гадючкой прошныривать. А там полянка, а на полянке они и бывают. Сидят, лапти плетут. Как выскочишь на них, сразу гони, пугай, не давай им друг к дружке прицепиться, потому лесной человек кажный об одной ноге. У одного правая, у другого левая. Обнимутся вместе и побегут. И загубить могут христианскую душу. А как не дать им друг до дружки добежать да спариться, тут они на одной ножке прыг, скок да и свалятся. Тогда бери голой рукой, поясом вяжи, домой тащи, а он те и сказки, и песни, и было не было, все. А ты говоришь — помирать. Мне нельзя помирать, мне некогда. Я — Ваня Щеголек, первый бегун, первый игрунок. Пущай она за мной всугонь бежит. Я утекну. Плечи у меня широкие, ноги крепкие, и сам я баской. Ни за что не помру.
В полночь сменили меня. А утром я снова пришла в лазарет. Спрашивать не хотелось. Пошла прямо к тому месту, к углу около двери. Кровать стояла белая, тихая, ровная, застланная чистой, гладкой простыней.
Ровно, гладко… Нету Вани Щеголька.
Кончено.
«…Знаешь ты, как лебеди пьют? Дикие лебеди? Воду нетронутую, невиданную, незнанную?..»
Знаю».
Смотрите больше топиков в разделе: Интересное и необычное: фотоподборки, факты, разное
Её именем были названы шоколадные конфеты.
Её называли «королевой русского юмора» и любимой писательницей Николая II.
И, наконец, она была роковой, демонической «светской львицей» — вызывающей зависть у женщин и восхищение у мужчин.
Её книжки зачитывали до дыр, ей подражали, её страстно любили – и в России, и в Париже.
Её литературная карьера сложилась блестяще…
Но осенью 1919 года она села на корабль и покинула Родину… навсегда.
ТЭФФИ НАДЕЖДА АЛЕКСАНДРОВНА — настоящее имя – Надежда Александровна ЛОХВИЦКАЯ
Немного из ее книжек:
Знаете, есть люди, которые с удовольствием едят устриц. Про людей этих говорят, что они устриц любят. И правильно. В понятие «любить» всегда привключается понятие «сожрать».
Когда у меня ненамазанные губы, у меня голос звучит глухо, и ничего веселого я сказать не могу.
Надо мною посмеиваются, что я в каждом человеке непременно должна найти какую-то скрытую нежность. Я отшучиваюсь: «Да, да, и Каин был для мамаши Евы Каинушечка».
Не надо бояться. То, чего вы боитесь, уже пришло.
У Маргариты Николаевны репутация умной женщины. К ней приходят за советом в психологически трудную минуту. Исключительно женщины. В материально-трудную минуту к ней не приходят. Вполне логично. Раз она умная, значит денег не даст.
Ужасно не люблю слова «никогда». Если бы мне сказали. что у меня, например, никогда не будет болеть голова, я б и то, наверное, испугалась.
В немецком курорте русскому человеку неуютно. Во-первых, раз двенадцать – пятнадцать в день вся прислуга здоровается. Нервного человека эта система доводит до конвульсий. После шестьдесят пятого гутентага редкий организм оправляется.
Праздники отменили быстро и просто. Только школьники поплакали, но им обещали рождение ленинской жены, троцкого сына и смерть Карла Маркса — они и успокоились.
Прожили вместе семнадцать лет, много пришлось терпеть всякого безобразия, но что она на восемнадцатом году запоет — этого я предвидеть не мог. Никак не мог. Здесь воображение — пас.
Стал у меня бывать. И все, как говорится, «любите ли вы меня, да любите ли вы меня». Я, по нашей русской манере, ни да, ни нет, полна загадочности, хоть ты издыхай.
Из парикмахерской выскочила знакомая дама. — Безобразие! Жду три часа. Все парикмахерские битком набиты… Вы уже завились? — Нет,— отвечаю я растерянно. — Так о чем же вы думаете? Ведь большевики наступают, надо бежать. Что же вы так нечесаная и побежите?
Никто так много и упорно не советует, как дурак.
Испанцы привезли индейцам кожи, ружья, порох, рабство и склонность к грабежам и пьянству. Благодарные индейцы отдаривали их картофелем, табаком и сифилисом. Обе стороны поквитались, и никто не мог упрекнуть друг друга в отсутствии щедрости: ни Европа, ни Америка.
Ничто так не старит человека, как старая жена.
Нежность идет сверху, она заботится о любимом, охраняет, опекает его. А ведь заботиться и охранять можно только существо беззащитное, нуждающееся в опеке. Поэтому слова нежности — слова уменьшительные, идущие от сильного к слабому. — Деточка! Крошечка! Пусть деточке пятьдесят лет, а крошечке семьдесят, нежность идет сверху, и видит их маленькими, беззащитными, и мучается над ними, боится за них.
Я очень любила Гумилева. Он, конечно, был тоже косноязычным, но не в очень сильной степени, а скорее из вежливости, чтобы не очень отличаться от других поэтов.
Я отвечала на все приглашения (вернуться в СССР) так: «Знаете что, милые мои друзья, вспоминается мне последнее время, проведенное в России. Было это в Пятигорске. Въезжаю я в город и вижу через всю дорогу огромный плакат: «Добро пожаловать в первую советскую здравницу!» Плакат держится на двух столбах, на которых качаются два повешенных. Вот теперь я и боюсь, что при въезде в СССР я увижу плакат с надписью: «Добро пожаловать, товарищ Тэффи», а на столбах, его поддерживающих, будут висеть Зощенко и Анна Ахматова».
Надин прадед Конрад (Кондратий) Лохвицкий писал мистические стихи, и фамильная легенда рассказывала о магическом даре, который передается только по мужской линии, а если им завладеет дама, то заплатит за это личным счастьем. Девочка с ранних лет любила книги и даже пыталась изменить судьбу персонажей: в юности Надя съездила ко Льву Толстому и попросила писателя не лишать жизни Андрея Болконского. Первые стихи родились у Надежды Лохвицкой во время обучения в гимназии.
Девушка не была красавицей и вышла замуж за первого претендента. Брак с Владимиром Бучинским принес Надежде двух дочерей – Леру и Лену и сына Янека, но матерью «демоническая женщина» оказалась неласковой. Дожив до 28 лет, Лохвицкая ушла от мужа. Бучинский в отместку лишил Надю общения с детьми.Разлученная с отпрысками Лохвицкая вернулась к юношеской мечте о литературе и в 1901 году дебютировала в журнале «Север» стихотворением «Мне снился сон безумный и прекрасный».
Происхождение псевдонима Тэффи Лохвицкая-младшая объясняла по-разному. Первая версия – Надежда вспомнила о необычайно глупом, но очень везучем знакомом, которого приятели звали Стэффи, и для конспирации отбросив начальную букву, придумала имя, под которым стала знаменитой. Вторая версия – псевдоним позаимствован Лохвицкой из рассказа Киплинга о шаловливой, заслуживающей порки девочке.
Шутливость обеих версий соответствовала амплуа, принесшему Надежде популярность: писательница, умевшая писать стихи, сочинять и переводить пьесы, создавать романы и мемуары, прославилась как автор коротеньких рассказов, в которых сочетались сатира и лиризм.
У Надежды Александровны еще и стихи замечательные:
А еще посмотрела бы я на русского мужика,
Хитрого, ярославского, тверского кулака,
Чтоб чесал он особой ухваткой,
Как чешут только русские мужики —
Большим пальцем левой руки
Под правой лопаткой.
Чтоб шел он с корзинкой в Охотный ряд,
Глаза лукаво косят,
Мохрится бороденка:
— Барин! Купи куренка!
— Ну и куренок! Старый петух.
— Старый?! Скажут тоже!
Старый. Да ен, може,
На два года тебя моложе!
Писательница стремилась оставаться загадкой и ограничивала доступ журналистов к личной жизни, а на вопросы о возрасте отвечала, что чувствует себя 13-летней. Известно, что женщина увлекалась мистикой и очень любила кошек, особенно последнего питомца, страдавшего от ожирения. В зрелые годы Тэффи пыталась наладить общение с подросшими детьми, но из троих отпрысков на контакт пошла только старшая Валерия.
1910 – «Семь огней»
1912 – «И стало так»
1913 – «Восемь миниатюр»
1914 – «Дым без огня»
1920 – «Так жили»
1921 – «Сокровища земли»
1923 – «Шамран. Песни Востока»
1926 – «Взамен политики»
1931 – «Авантюрный роман»
1931 – «Воспоминания»
1936 – «Ведьма»
1938 – «О нежности»
1946 – «Все о любви»
1952 – «Земная радуга»
Во время Первой мировой войны Тэффи работала сестрой милосердия, много раз выезжала оказывать помощь солдатам на фронт. Рассказ «Ваня Щеголек», написанный Надеждой Александровной в 1915 году под впечатлением от увиденного на войне, — одно из немногих серьезных ее произведений.
«Врач был опытный. Осмотрел раненого номер шестьдесят семь, сказал:
— Отделить и понаблюдать.
Я тоже стала опытная и поняла: «отделить и понаблюдать» значило, что номеру шестьдесят седьмому капут.
— До утра доживет? — спросила я тихонько.
Доктор поморщился, двинул губами вбок, приподнял глаза и ничего не сказал. Это значило: может быть, но вернее, что нет. Мое дежурство кончится в двенадцать ночи. Передам ли я его живым — этот номер шестьдесят седьмой? Его перенесли в уголок около двери — иначе отделить невозможно при нашей тесноте. Он был очень молодой, какой-то весь яркий и горящий.
— Чего они на меня все морщатся? — сердито спросил он. — Думают — я помру? Ничего я не помру. Так и скажи им, что не помру. Выдумали тоже. Некогда мне.
— Что тебе некогда?
— Помирать некогда. Я домой поеду. Пускай смерть за мной всугонь бежит. Я от ей утекну. Я ни за что не помру. Некогда мне. Хочу домой. Дома красиво. Я и сам баской.
Он повернулся, чтобы я видела его лицо. Действительно, красив был. Смуглый, быстроглазый, с сросшимися союзными бровями — будто черная птица раскинула крылья. Показал он лицо свое так просто, словно не его оно, а какая-нибудь посторонняя красивая вещь, что досталась ему случайно, он и радуется.
— Вот, смотри. Ну что тут скажешь?
— Лежи тихо, не вертись. А то больно будет.
— Домой хочу. Все красиво будет. Ничего дрянного не хочу. Прочь его. Раскидаю направо, налево.
Он вдруг раздвинул брови, полуоткрыл рот — словно улыбнулся.
— А видала ты, сестрица, как лебеди пьют? Дикие лебеди. У нас в Сибири много. Не видала? Нужно с подветру тихо подойти, камыш не рушить — ти-ихо. Он ведь не человек, он гордый, близко не подпустит. Тихонько смотри. А он грудью на воду ляжет, а той воды, что все видят да все знают, пить не станет. Он ударит клювом вправо, влево, размечет брызгами, разобьет гладь — гей! — да в самую в сердцевину, в нетронутую, в невиданную, в незнанную, голову окунет. А ты смотри, не дыхни. Он — не человек, он гордый, он не подпустит. Ты не видала? Я видал. А ты говоришь — помирать!
— Что ты, голубчик! Я не говорила. Бог даст, поправишься.
— Пущай смерть всугонь бежит — утекну. Я, Ваня Щеголек, первый бегун, первый игрунок. Мне некогда, мне еще надо на полянку ходить, ведмедя смотреть. Луна светит, томно ему. Лежит на спине, брюхо мохнато, лапы задрал, гнилую корягу цапает. Бренькает гнилье, щепится — брррынь. А ведмедь цапнет да слушает и урлит — уррр… Поет — ндра-вится. А зимой в мерлоге тихо у его. Тепло. Лапу сосет и сны снит. Снит, быдто лапу-то в мед запустил. Сосет. Сладко. А пчелы кругом так и звенят, так и гудят, заливаются. Шевельнулся, проснулся — ан и не пчелы, а собаки, псы человечьи, над мерлогой брешут, лают, заливаются. Страх в живот подступил. Вскочил — и нет ничего. И все сам наснил. Обидится, уляжется, опять лапу засосет; ведмежий покой до весны сладок. А весной вылезет — худой, шерсть мотается, шкура-бура болтается — смехота. А ты говоришь — помирать.
— Помолчи-ка ты лучше, усни.
— Не хочу спать. Некогда мне. Я домой хочу. Лесных-то людей, небось, не видала? А я увижу. Наши-то видали. В тайгу надо подальше да поглыбже, низком, ползком по подкорью, топориком врубаться, векшей продираться, гадючкой прошныривать. А там полянка, а на полянке они и бывают. Сидят, лапти плетут. Как выскочишь на них, сразу гони, пугай, не давай им друг к дружке прицепиться, потому лесной человек кажный об одной ноге. У одного правая, у другого левая. Обнимутся вместе и побегут. И загубить могут христианскую душу. А как не дать им друг до дружки добежать да спариться, тут они на одной ножке прыг, скок да и свалятся. Тогда бери голой рукой, поясом вяжи, домой тащи, а он те и сказки, и песни, и было не было, все. А ты говоришь — помирать. Мне нельзя помирать, мне некогда. Я — Ваня Щеголек, первый бегун, первый игрунок. Пущай она за мной всугонь бежит. Я утекну. Плечи у меня широкие, ноги крепкие, и сам я баской. Ни за что не помру.
В полночь сменили меня. А утром я снова пришла в лазарет. Спрашивать не хотелось. Пошла прямо к тому месту, к углу около двери. Кровать стояла белая, тихая, ровная, застланная чистой, гладкой простыней.
Ровно, гладко… Нету Вани Щеголька.
Кончено.
«…Знаешь ты, как лебеди пьют? Дикие лебеди? Воду нетронутую, невиданную, незнанную?..»
Знаю».
Смотрите больше топиков в разделе: Интересное и необычное: фотоподборки, факты, разное
Обсуждение (18)