Два чемодана кукол. Серия 2

Здравствуйте, друзья!

Представляю вам вторую серию увлекательного сериала «Два чемодана кукол»!

Устраивайтесь поудобнее, запасайтесь печеньками и чаёчком – без него вам не осилить сегодняшнюю серию. Она длиннее по времени, насыщеннее по сюжету и, забегая вперёд, скажу: там такой поворот событий… Сама не ожидала. Итак – к сериалу!



Знаете поговорку: Без кота и жизнь не та? Да, иногда весьма полезно приквартировать к себе котика. Присматривала я на маркетплейсе лежаночку моему бегемоту 5,5 кг веса и набрела на диванчик-когтеточку. Коту. Диван. Ещё раз – диван коту! Ну вы поняли, да? С нашей-то профдеформацией! Какому коту?! Куклам!!!



Шёл долго. И всё это время я успокаивала себя мыслью: если будет уж очень страшный — отдам коту на растерзание, так и быть. Не выкидывать же. Но распаковка приятно удивила: вполне себе красивый и в меру крепкий диванчик. Бегемот бы его продавил очень быстро. А куколки — они же нежные и бережливые. Надолго хватит.

Крутила в руках и поняла: надо сделать накидку, и валики сшить, и подушечку кинуть, которая на стульчике скучает… и…

Так я открыла новую услугу в своей клинике.



Психотерапия для тех, чьи лица я нарисовала заново.

Они приходят ко мне уже другими — с новыми глазами, новыми улыбками. Но внутри старые страхи, комплексы и сомнения и они никуда не делись. Мало дать кукле новый образ. Надо помочь ей принять его, вжиться в него, развеять сомнения… или просто дать выспаться на новом диванчике.



Сюжет первый. Иришка

Диванчик стоял, застеленный новой накидкой, подушечка ждала своего часа. Иришка посмотрела на него, потом на меня, потом снова на диван. «Ты посадишь меня?» — спросила она. «А ты попроси», — ответила я. И всё завертелось. Но давайте по порядку.

Однажды утром, оглядывая полки с очередниками на преображение я увидела маленькую девочку, которая тянула ко мне руки. Мои инстинктивно потянулись к ней в ответ. Обняла её, поцеловала в лобик и тихо прошептала на ушко?

—Расскажи свой секрет — что ты от меня ждешь? Какой ты себя видишь?

Вам я секреты чужие выдавать не стану, это же секрет. Но расскажу об этапах преображения и результат.

С чего все началось – вынула эти выцветшие глазки, сменила лезвие в скальпеле, помолилась своей молитвой о бесстрашии и немного сняла винила по внешним краям глазниц. Результат оказался ужасным и это обстоятельство стало причиной моих нескольких бессонных ночей – я была уверена, что испортила куклу – карвинг пошел не по плану.

Но делать нечего. Вставила красивые глазки, нарисовала мейк. Все красиво, гармонично, хоть и образ вышел неоднозначный из-за немного фентезийных бровей и необычных глазниц.



Поставила головушку на стульчик, чтобы оценить масштабы бедствия и придумать как сделать так, чтобы образ мне понравился в конце концов. Есть такой прием – сажаешь куклу с сомнительным вариантом работы на виду и постоянно бросаешь на неё взгляд проходя мимо. Через некоторое время я разглядела, что образ довольно мил, но не хватает яркого банта.
Сделала. Красный, огромный. И он как корона венчает весь образ. И образ этот заиграл, ожил. Девочка приобрела своё облако нежности и обаяния малышки, которую хочется держать на руках и не отпускать.



Малышка получила новый образ, новый стиль. Но внутри она осталась прежняя.



Сеанс терапии
Иришка вошла ко мне в кабинет медленно, осторожно, будто каждое движение давалось ей с трудом — хотя нет, не с трудом. Просто она привыкла, что за неё всё делают другие.


— Ты сама дойдёшь до кушетки? — обеспокоилась я.
— Не знаю, — ответила Иришка и замерла посреди комнаты. — Наверное, нет. Ты меня посади.



— А если я не посажу?
— Тогда я… — она поджала свой маленький ротик. — Я просто постою. И, может быть, заплачу. Акриловые глаза умеют плакать?
— Нет. Зато ты умеешь идти.
— Не хочу.
Она села на пол. Сама. И тут же посмотрела на меня с таким выражением, будто это я её туда уронила.



— Ты видишь? Я устала. Я сама даже подняться не смогу.
— Иришка, ты только что села сама. Значит, и встать сможешь сама. Вопрос не в ногах. Вопрос в желании.
Она замолчала. Пальцы в вязаных рукавах комбинезона сжались в кулачки.
— Я капризничаю, потому что боюсь, — сказала она тихо. — Если я перестану капризничать, меня перестанут жалеть. А если меня не жалеть, то… как же я…
— Посмотри на себя — ты красивая девочка, — начала было я, но малышка не дослушав, уже сделала свой вывод:
— Девочки капризничают, — упрямо сказала она.
— Девочки иногда капризничают. А потом учатся просить о помощи без слёз. Давай попробуем. Попроси меня о чём-нибудь. Спокойно.
Иришка подумала. Поправила бант (он и правда был великолепен).
— Посади меня на кушетку, пожалуйста, — сказала она. Без нытья. Просто.
Я посадила.


— А теперь подушку под спину, — добавила она. И снова — спокойно.
Я подала подушку. Она сама засунула её себе за спину.
— Получается, — удивилась Иришка.
— Получается. Каприз — это когда ты требуешь, потому что не веришь, что тебя услышат без крика. А вежливая просьба — это когда ты уже веришь.
Она откинулась на подушку. Комбинезон мягко облегал её плечи. И он удивительным образом гармонировал с её цветом глаз — я только сейчас это заметила.
Иришка посидела, подумала и в знак протеста начала кидаться подушками.


Наигравшись вдоволь она улеглась поудобнее и попросила сказку.




На самом интересном месте она меня перебила неожиданным заявлением:
— Я хочу спать, но я не буду проситься. Я просто скажу: можно я здесь посплю?
— Можно.
— И ты никуда не уйдёшь?
— Никуда.
Она отвернулась к стенке, сложила руки под щечку и замерла. Бант чуть съехал набок — я не трогала, не стоит мешать ей такой мелочью. Иришка вздохнула и через минуту уже спала. Без капризов. Без требований. Просто девочка в тёплом комбинезоне, которой наконец-то не нужно ничего доказывать.



После сеанса
Я накрыла её пледом, выключила верхний свет, оставила только лампу над столом.
Завтра у неё фотосет. Иришка выспится и будет выглядеть идеально — свежие глаза, ровные брови, бант на месте. Никто не узнает, что вчера она сидела тут, на полу и боялась стать ненужной.

Но я-то знаю.

И она теперь тоже знает. Знает, как это здорово — попросить спокойно и получить.



Подушка, которую Иришка сначала кидала, а потом обнимала, всё ещё хранила тепло её щеки. Я переложила её на край дивана и обернулась.

Макс стоял в проёме. Руки по швам. Взгляд в пол.
— Можно мне… сесть? — спросил он так тихо, будто боялся разбудить не только Иришку, но и саму тишину.



Сюжет второй. Макс: псевдоХуаночка, синие глаза и душа, которая помнит свою цену

Состояние при поступлении. Макс поступил ко мне в состоянии, которое врачи называют «клинический случай». Не физически — физически с ним всё было в порядке. Тело хорошее, шарниры целые. Но я сразу поняла, кто он. Он был подделкой. Китайским дубликатом очень известного европейского бренда.

У оригинала винил плотнее, тяжелее, с характерным матовым отливом. У Макса — дешёвая литьевая смесь, а внутренняя полость — неровная, с пузырьками воздуха. Его делали быстро, дёшево, без любви. Тысяча таких же Максов стояла на полках в переходах метро и на рынках.

Но кто-то когда-то его купил. И, кажется, даже полюбил. Потому что принес мне на переделку. Купил, чтобы дать шанс на счастливую жизнь!

Хозяйка передавала мне эту куклу со словами: «Я знаю, что он подделка. Но он мой. Сделайте его красивым. Пожалуйста».
Я взялась. Не потому, что он был редким. А потому, что он смотрел на меня своими мутными пластиковыми глазами и молчал. И в этом молчании было столько боли, что у меня зачесались руки.

Что я сделала.

Волосы. Старый нейлон я удалила полностью — он был мёртвым, жёстким, с замысловатым рисунком прошивки которая называется 2 волоска в три ряда. Заказала у мастерицы с сайта паричок из искусственного меха. Темно-каштановый, короткий, с мягкой чёлкой, с настоящим пробором и обалденной стрижкой.



Мастерица спрашивала: «Для какой куклы?» Я ответила: «Для Макса». И выслала ей табличку со мерками.


Она не знала, что он подделка. Она сделала парик для коллекционной куклы. И после перерисовки, и с новым паричком он её и стал — коллекционной.



Когда я закончила создавать новый образ и поставила его на полку, я поняла: он красив. Он красивее, чем любой оригинал этого бренда. Потому что оригиналы штампуют на конвейере. А Макса я собирала по кусочкам – изумительной красоты глазки, шелковые реснички, нежнейший мейк. Собирала весь образ воедино, с любовью. Как артефакт.

Но он сам этого не знал. Или знал — и не верил.

Техническое примечание. Парик из искусственного меха я использовала в своей работе впервые. И в первый момент распакофффки во мне одновременно родились две эмоции – разочарование и интерес. Интерес победил, потому что необычная текстура – волоски в мехе оказались тоньше козочки, поэтому сопоставимы с масштабом головы куклы и смотрятся очень аутентично – будто настоящие волосы куклы. Как родные.









Их легче укладывать, правда чуть труднее ухаживать – наблюдается небольшой волосопад. Мех же. Но тут уж или натуральность, или уход.

Однако, если не противопоставлять одно другому, а подружить эти два обстоятельства, то получится невероятный результат. Однако, когда я думаю об этом, мне становится грустно. Потому что Макс никогда не поймет этих тонкостей. А если и поймет — не поверит.



Сеанс терапии.
Макс пришёл без плаща, в котором прятался прошлые сеансы.



Впервые. Сел на кушетку, сложил руки и притих. Парик сидел идеально — я поправила чёлку перед сеансом.



— Вы знаете, кто я, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.
— Знаю, спокойно сказала я и предложила расположиться на кушетке.
Макс покорно лег, но напряжение его висело в воздухе.



— Я подделка. Меня сделали за три копейки в цеху, где пахло дешёвым пластиком и потом. У меня нет сертификата. Нет клейма. Нет ничего, что делало бы меня настоящим.



— У тебя есть я. И парик. И синие глаза.
— Это не моё. Вы приклеили мне чужую красоту. Под ней всё равно остался все тот же дешёвый винил. Я знаю. Я чувствую.



— Что ты чувствуешь?
— Стыд. Я смотрю на себя в зеркало и вижу подделку в дорогой упаковке. Я как… как чемодан без ручки. Красивый, но бесполезный. И все, кто смотрит на меня, думают: «Какая красивая кукла». А я знаю, что, если они заглянут внутрь — увидят пузырьки воздуха и неровные швы.

— Макс, посмотри на меня.
Он поднял голову. Синие глаза с двумя бликами. Красивые. Чужие. Его.



— Я знаю, из какого винила ты сделан. Но я хочу чтобы ты знал — это не ты подделка. Это обстоятельства твоего рождения были подделкой.

— Какая разница?

— Такая, что настоящая ценность не в клейме на затылке. А в том, сколько раз тебя выбирали. Тебя выбрали, когда купили на рынке. Тебя выбрали, когда принесли ко мне. Тебя выбирают каждый раз, когда смотрят и не видят разницы между тобой и оригиналом.

— Но я знаю эту разницу.

— Знаешь. И это твоя суперсила. Оригиналы живут в иллюзии, что они вечны. А ты знаешь, что ты хрупкий. И поэтому ты будешь жить осторожнее. Поэтому дольше.

Макс молчал. Долго. Потом провёл рукой по парику — медленно, от лба к затылку. Красивый мех зашелестел под пальцами.

— А если у меня побледнеет или испортится мейк? — спросил он.
— Тогда я сотру этот и нарисую новый. В этом нет ничего страшного. Его можно рисовать сколько угодно, но было бы лучше, если бы ты берег себя.

— Хорошо, я понял. Я буду осторожен.



Он улыбнулся. Одними уголками глаз. Синих, дорогих, немецких.
— Можно я побуду здесь ещё? — спросил он. — Не в коробке. На полке. Рядом с настоящими.

— Ты и есть настоящий. Просто другой серии. Скажу тебе больше – ты лучше настоящих. Они игровые, а ты теперь коллекционный!
Он кивнул. И остался. Сидел на кушетке, гладил свой парик и молчал.
Я не стала его торопить.

Итог. Макс ушёл через час. Парик сидел на месте. Синие глаза смотрели прямо, но в них появилось что-то новое. Не уверенность — нет. Скорее, разрешение на сомнение. «Я могу быть подделкой и при этом иметь право на красивый парик».



Я записала в дневник: «Макс, сеанс третий. Он знает, кто он. Он помнит свою цену в юанях. Но сегодня он впервые спросил не «кто я», а «что будет, если я испорчу мейк». Это прогресс. Он допускает будущее».



Маленькое дополнение. Ночью
Я не сплю. Думаю о Максе.

О том, как он сидел на кушетке и гладил свой парик. О том, как спросил: «А если у меня испортится мейк?» И как я ответила: «Перерисую».

Я закрыла мастерскую. Погасила лампу. В темноте тихо.
Он стоит на полке. Среди других. И я смотрю на него и думаю: он — моя гордость. Несмотря на всё. Или — благодаря всему.
Он нравится мне больше всех напомаженных оригиналов. У них есть клеймо, сертификат, идеальный винил. Но нет того, что есть у него.
Живая, трепетная душа. И как он мне сказал по секрету душа эта художника — тонкая, ранимая. Он в творчестве выразит свою боль и она постепенно уйдет.



Макс ушёл — не распрямившись до конца, но хотя бы подняв голову. Я проводила его взглядом и потянулась за чашкой остывшего чая.
И тут я заметила, что в кабинете стало тише.
Слишком тише.
Потому что на кушетке… никого не было. А должно было быть.
— Оливер? — позвала я в пустоту.
— Я здесь, — ответил голос из угла. — Просто меня не видно. Как всегда.



Сюжет третий. Оливер. Тело моей мечты



— Я мечтаю о теле, — прошептал Оливер. — Длинные ноги. Пальцы, чтобы держать чашку. И… обязательно шарниры, чтобы хрустели при ходьбе.



Я показала ему каталог заготовок: хрупкое балеринное, мощное роботизированное, обычное фабричное.
— Какое твое?
Оливер потупил взгляд и тяжело на выдохе произнес:
— Никакое. Я хочу тело своей мечты. Его нет в каталоге.



Я достала бумагу и карандаш и сделала набросок: на одной руке нарисовала клешню краба, на другой — веер, а ноги вообще заканчиваются колесами.
— Такое?



Он рассмеялся (впервые). Потом заплакал.
Я не торопила, пусть совершается естественный процесс. Оливер вытер мокрые глаза, отложил салфетку, взглянул на меня глазами, полными боли и произнес:

— Доктор, я понял. Я боялся выбрать. Потому что выберу — и разочаруюсь. Лучше не иметь, чем иметь плохо.



И тогда я сказала ему:

— Оливер, ты не выбираешь тело, потому что боишься, что оно тебе разонравится. Да?

— Да.

— И что тогда?

— Тогда я пойму, что ошибся. И буду ненавидеть себя за то, что не угадал и буду думать, что я неудачник. Значит, я не умею выбирать. Значит, лучше вообще не выбирать.

— То есть ты приравниваешь последствия выбора к своей ценности? Но послушай, разочарование — это не характеристика личности. Это просто обратная связь от реальности: «Этот вариант тебе не подошёл. Попробуй другой».

Я говорила правильные слова, но по каменному лицу Оливера поняла: он не слышит. И тогда я прибегла к хитрости – перешла к конкретике.
— А если я скажу тебе секрет? — Я пододвинула к нему в качестве примера коробку с запасными кистями, которые легко снимаются и так же легко ставятся на место.

— Вот смотри. Руки можно поменять. Это не клей навечно, это не «на всю жизнь». Ты можешь ошибиться двадцать раз. И на двадцать первый найти своё. Единственное, что нельзя поменять, — это время, которое ты потратил на страх вместо того, чтобы просто взять и попробовать.



В своей мастерской я перерисовываю лица куклам. Снимаю старую краску, рисую клею, вставляю… И это совершенно не значит, что прошлое было ошибкой. Это значит, что я разрешаю себе пробовать снова, это значит, что куклы разрешают себе второй шанс. А ещё это значит, что таких шансов может быть много.

То же самое — с выбором. Выбор не даёт гарантий. Выбор даёт опыт. А опыт — это единственное, что когда-либо меняло нашу жизнь!
— Оливер, — сказала я в заключение — Твоё тело уже ждёт тебя дома. Оно не идеальное, но оно функциональное, красивое и твоё. Перестань ждать волшебства — присмотрись к тому, что уже есть. Иногда мечта сбывается не тогда, когда находишь лучшее, а когда замечаешь хорошее рядом.



Оливер затих на полке в томительном ожидании отправки домой. Там его ждало тело! Его тело! Пустота на кушетке расстелилась ковром, но в кабинете всё ещё висело эхо его голоса: «Тело ждёт меня дома».


Я заварила свежий чай, вытянула под столом затекшие ноги — и тут в дверь постучали. Громко. Уверенно. Даже как-то… вызывающе.
— Войдите, — сказала я.
Вошёл Лекс. И комната сразу стала тесной. Не потому что он большой — нет. Просто он был настолько красивым, что, казалось, занимал собой всё пространство.
— Здравствуйте, — сказал он, даже не глядя на меня. Взгляд его уже скользил по стенам, выискивая отражения. — Я страшный. Сделайте что-нибудь.
Я посмотрела на его идеальные скулы, ровный тон, на кобальтовые глаза. И подумала: ну, началось.



Сюжет четвертый. Лекс — моя гордость и моя головная боль

Он поступил ко мне в хорошем состоянии. Тон кожи ровный, волосы хорошие, руки-ноги не болтаются. Подумала, что работы с ним немного, тем более молд красивый – будет прекрасный мальчишка без особых хлопот.



Но все выяснилось после того, как я извлекла его поблекшие глаза из грязных глазниц. Края глазниц были в ужасном состоянии.
Попробовала взять мягкую пилочку. Обрабатывала края бахромы, пока не поняла – пилочка будет мохрить винил и дальше, пока глаза не станут как у Совуньи.

Взяла скальпель, сменила лезвие, помолилась своей любимой молитвой, состоящей из двух слов «Не боюсь!» и вырезала все неустойчивые места глазницы. Закончив операцию, осмотрела плоды труда. Да, асимметрия осталась. Я не стала её убирать намеренно. И как оказалось, потом она сыграла свою положительную роль во всем образе мальчишки.



Сеанс терапии

Лекс был красив. Слишком. И именно это его бесило.



— Вы сделали из меня манекена с обложки, — сказал он, даже не поздоровавшись. — Раньше у меня был характер. Выцветший, блеклый — но мой. А теперь я — просто картинка.



— Лекс, иди сюда. К лампе.

Он подошёл. Я включила дневной свет. И вместе мы склонились над его свежими фото.

— Видишь тень под нижней губой? Это не ровный полукруг. С левой стороны она глубже на 0,3 мм. Я наносила её полусухой кистью, в два прохода. Видишь линию носа? Справа она чуть круче, чем слева. Я не сделала тебя идеальным, да и не умею я этого. Я человек, а не принтер и у меня дрожат руки, поэтому мне тяжело вести ровную линию, я плохо вижу и поэтому бывают разные оттенки – вот как у тебя под нижней губой. Я сделала тебя живым, таким, как получилось. Не все идеально, но живое лицо и не бывает идеальным, ведь правда?
Лекс щупает свою переносицу.

— То есть… вы оставили мне асимметрию? Вы говорили, что правый глаз косил на полмиллиметра. Вы это убрали?

— Нет. Я это подчеркнула. Я сместила твой новый глазик по отношению в левому на 0,5 мм к переносице. Теперь он смотрит чуть в сторону. Поэтому твой взгляд стал немного задумчивый. И это придает тебе живости во внешности и глубину твоей душе. Твоя красота это не штамп, это ручная работа.



Я раньше тоже с ума сходила от асимметрии. А потом поняла: живое лицо не бывает идеальным. И перестала бороться. Вот и твою особенность не тронула.

Лекс взял со стола мое зеркальце со стола, долго смотрел в него.



Потом сказал:

— Я, кажется, начинаю себя узнавать.

— Не за что.

Он улыбнулся. Впервые за три сеанса. И мне мельком удалось увидеть его заговорщицкое выражение лица, которое он старался прятать от меня, поскольку сам его стеснялся. Он был рад и удивлён новому для него осознанию: он не терял себя, а оставался все тем же умным и начитанным мальчиком, только теперь немного более ухоженным.
Наконец зеркала для Лекса стали друзьями, а не источником разочарований. Замечательный результат. Значит ему пора домой, можно выписывать.



Немного помявшись Лекс произнес заговорщицки:

-Я у вас в витрине увидел макет Бранденбургских ворот. Я так мечтаю сьездить на родину, в Германию. Можно мне фото с этим макетом как символ моего будущего путешествия?

-Без проблем, с удовольствием его для тебя сделаю!







Вот так я и работаю. Днём — шпаклюю, грунтую, рисую мейки, клею ресницы. Вечером — слушаю, как куклы рассказывают о своих переживаниях.

И знаете что?

Разница между «починить шарнир» и «починить душу» гораздо меньше, чем кажется. В обоих случаях нужно сперва разобрать, потом собрать. И не бояться, что внутри окажется пустота.

Потому что пустоту можно заполнить. Например — новой историей.
Поэтому я говорю вам: до следующих историй, до следующих серий!



Нет, куда вы? Ещё не всё.

У меня для вас есть бонус, которого я сама не ожидала. Коротенький сюжет о захвате диванчика законным, как он считал, хозяином.

Бонус. Котик и Диван

Закончилась фотосъёмка. Отложила фотоаппарат, оглядываю поле боя — сколько всего убирать на место…

Оглядываюсь…

Тянусь за фотоаппаратом. Тихо, чтобы не спугнуть.

Да куда там! Он и не думал пугаться. Взгляд пытливый,
настороженный — изучает границы дозволенного.



Ага, молчат. Значит, можно.
Диванчик так-то мой, — думает он. — Зря они рассчитывают, что я отдам его без боя.
Ой, а тут подушечка!



Я так переживала, что этот бегемот разнесёт не только обшивку, но и сам диван… Но котик быстро наигрался и решил устроиться поудобнее.

И как Иришка… уснул.

Да, диванчик волшебный. Успокаивающий.



А вот теперь точно всё.

Лекс всех целует и шлёт вам привет.



Не скучайте — скоро очередная серия!

Смотрите больше топиков в разделе: Реставрация и преображение кукол: ремонт, фото До и После