Конида: чужая среди своих

Начало...

Если бы она могла ещё верить в человеческую доброту, она бы наверное решила, что здесь нашла её в изобилии. Если бы она могла ещё верить в тепло и любовь, что исходит от человека — с какой горячей радостью отозвалась бы на все ласки, которыми окружила её новая семья!



Но вера в человека давно погасла, сердце Кониды было холодно. Все попытки отогреть её, разговорить, залечить давние раны — вызывали лишь досаду и желание убежать, скрыться в лесу, в чаще, как можно дальше от навязчивых разговоров. Ей не нужно было нежности, прикосновения самые деликатные- отзывались в теле болезненной судорогой, словам утешения она не верила.
« Мы делаем всё не то,- то и дело слышала она вздохи девушек- И так, и сяк — а ей только хуже...»
« Не напоминайте про то, что было, сестрички. Давайте про будующее! Больше позитива! Позовём по грибы, гулять по бережку, попросим тётю Ксану пирог спечь — самый вкусный!»



Ей и этого было не надо.
Люси-Мария, вдумчивая и осторожная, окольными путями пыталась вывести разговор на то, что не высказано, что заперто глубоко внутри.
Хорошо что старшая, Радмила, поглядев на неё в задумчивости, догадалась шепнуть молодёжи, чтобы новенькую предоставили самой себе.
« Не делайте ничего, не поможет. Ей время нужно и покой. Ничего больше. Не втягивайте в беседы, не тормошите, вообще лучше не трогайте. Она отойдёт сама.»



И — слава духам! — старшую все послушали.
Ощутив себя свободной: от всеобщего внимания, от необходимости что-то говорить, отвечать — Конида вздохнула с облегчением. Ничто больше не стесняло её волю, не утомляло, не царапало мелкими заботами. Ничто не отвлекало от главного: могучей песни леса, которая здесь звучала на удивление мощно, будто напитавшаяся соками земля стемилась отдать всю себя воздуху, лету, солнцу.






Напрасно боялась девушка, что не подружится с незримыми хозяевами здешних мест, не будет принята ими. Здесь будто её и ждали. Море во мгновение ока озарялось солнечным лучом, стоило ей выйти на берег. В шелесте вечнозелёной листвы явственно слышалось родственное приветствие, тропы сами выводили то на земляничные поляны, то к берегам, где песок густо усеивал янтарь, блистая в свете заката.

— У меня просто лёгкая рука,- отшутилась она, когда табор порясённо загудел, встретив её однажды с подолом, полным добычи.- Как начну собирать — не остановиться!

С тех пор, как её перестали душить навязчивой заботой, в общение вернулись лёгкость и простота. Она постепенно сблизилась почти со всеми, от старших до ровесников. Они были разными, инморы, но не похожими на цыган. Тех цыган, которых она видела в театре и позже — в посёлке. Они читали книги, выискивали в толстых сборниках пьес сюжеты с глубиной и двойным смыслом. Они уважали женщин: ни разу не видела она, чтобы один из живущих в таборе парней прикрикнул, или сказал «сёстрам» что-то резкое. Они вышивали гобелены: сурово и важно, будто священнодействуя, вдумчиво подбирая цвета и глубокомысленно рассуждая, какой сделать очередную кайму.





Не раз и не два видела она, как в разговоры эти включаются и мужчины, даже устраивают по поводу цветов нити шумные диспуты. Хотелось громко рассмеяться, глядя на этот цирк, но внутреннее чутьё подсказывало, что здесь замешана вера всего племени в магию рукотворного, пропитавшая собою чуть не всю его жизнь. Смеяться же над сокровенным, близким к сердцу этих простодушных людей — было бы гадко и зло.

Они, наверное, не замечали этого, но делались ей всё ближе.







Рядом с Радмилой всегда было тепло и покойно. Ляля была огонь, страсть, вечное бурление. Тимофей и Майя, по крови гаджо, вносили нотку обстоятельности, крестьянской домовитости в разухабистый цыганский быт.



Эсмеральда плела кружево, имя которому было «традиция», зорко следя, чтобы нить не выбилась из узора. А тот, кого она когда-то по глупости приняла за духа, был здесь душою и сердцем, волшебником и тайным лекарем. Будто пастырь, обходящий своё стадо, он каждый день оглядывал лица, старые и юные. Тёмно-синие глаза находили в других глазах тайную боль, тайное сомнение, вопрос, который хотели и не решались задать. Будто дирижёр огромного оркестра, кропотливо настраивал каждую душу на верный лад, и души начинали петь, как пел слышный одной ей многоголосый лес.



Единственным, с кем не удалось найти общий язык, оставался Джейк. Колючий, насмешливый и едкий, он с самого начала проигнорировал просьбу Радмилы Богдановны не докучать новенькой разговорами.

— Слышь, черноносая, чай будешь? Или ты одним воздухом лесным питаешься?
— Ещё, ещё глубже дыши! Объешься еловым запахом, обжёра!
— Ты так и будешь витать в заоблачных высях? Может, поднимешь с травы свою прелестную пятую точку и поможешь посуду помыть, фея?



Ему не раз попадало за брошенные ей фразы, но униматься парень явно не собирался. Странно, но эти насмешки, порой недобрые и желчные не злили её и не причиняли боли. Было другое: смутная, подспудная тревога, поднимавшаяся в душе всякий раз, когда она ловила взгляд дерзких зелёных глаз. Тревога, понять природу которой она и сама была не в силах.

Что же бессловесная молвь, сопровождавшая её в лесу, в поле, в журчании ручьёв? Что зов предков? И куда далее вели тайные, неведоме нити судьбы?..

Она не знала.

Те, кто день и ночь шептались в отголосках лесных шорохов, не спешили явить свою волю. Видно, ей надлежало какое-то время искать и сомневаться — самой.

Однажды по дороге в церковь(в тот день должны были крестить маленького Данко) услыхала девушка чуть слышный шёпот тётушек, жарко обсуждавших какую-то дилемму.




Все три явно не хотели, чтобы молодёжь обратила на них внимание. У порога в храм Радмила распрощалась, наказав поклониться от неё отцу Александру.

— А ты куда?
— К портнихе. Такая досада, милые: время назначила Роза Алексевна как раз с утра, так я с вами не успеваю.

Встретив пытливые глаза Кониды, тётка чуть покраснела и отвела взгляд. Она побрела прочь от храма, причём, как показалось, направлялась вовсе не к портнихиному дому.



Любопытство, что обычно не просыпалось в ней, когда речь заходила о человеческих делах, больно кольнуло сердце. Не обычное любопытство: тревога за Радмилу. Она была той, кто более других сделал новый дом — домом для Кониды.
Немало недель прошло, прежде чем ей удалось разговорить Мирославу, вначале упорно отбрехивавшуюся и уверявшую, что спор девушке почудился.

— Душу погубила она, вот и не ходит больше на службу. Поздно и незачем.



— Как это?
— А вот так. Проторговалась, обещалась после смерти духам тьмы, стражам Междумирья,- тётя Мири с дрожью осенила себя крестом.- В прошлом году ещё, когда баро занемог. За ним на тот свет ходила Богдановна. Он и не знает до сих пор, какая цена за его жизнь плачена… И молодым мы не говорим: начнут плакать, жалеть, а поделать-то и нечего.



Чтобы найти ответ, понадобилось на этот раз обойти вдоль и поперёк весь остров, разыскивая редкое дерево: оливу. Отчего она вообще решила, что где-то здесь должна расти одна из них? Она чувствовала.

Олива нашлась в самом сердце леса, окружённая буреломом. Собрать прочие травы и коренья, необходимые для обряда, не составило труда.




Костёр из ветвей орешника не желал разгораться. Будто понимал: на сей раз травница задумала вырвать у духов тайну, хранимую бережно и свято многие поколения. Листья оливы, примиряющей врагов, занялись, потом вспыхнули. Веки отяжелели, и с трудом уклонившись от пламени, Конида опустила голову на лесной мох, рядом с кострищем.




Тяжёлый сон, навеянный запахом трав, вёл дух уснувшей неведомыми тропами туда, где лежало нужное ей откровение…







***



— Выпей настою, тётя. Это таволга и тысячелистник, свежий сбор, он отгонит от тебя злых духов.
— С чего вдруг?- Радмила испуганно подняла глаза.- Кто сказал что ли про меня чего? Я ничего такого… Не слушай…
— Полно. Я знаю всё. Знаю, как ты спасала Петшу и для того пожертвовала своей душой. Вернее, думаешь, что пожертвовала. Ты напрасно отчаялась. Пока человек жив, дорога к тому, кого вы зовёте Создателем открыта.
— Замолчи..- глухо проронила тётка. Она дрожала с ног до головы.
— Это тёмные силы питают тебя страхом и немощью. Они внушили мысли о навсегда погибшей душе, исказили воспоминания о том, что сталось с тобою между мирами. Выпей и стряхни наваждение!

Испуганная Радмила молча повиновалась.

— Я буду готовить для тебя это каждое воскресение. Однажды ты одолеешь Тень, что держит в тисках твою волю. Ты сможешь, если хочешь, войти в храм. Расскажи всё тому, кто там служит, посреднику между живыми и Создателем. Духи сказали, он будет суров к тебе, зато укажет путь к исцелению…



Так и произошло. Не прошло и месяца, как Радмила засобиралась на исповедь. Вернулась она бледная, с трясущимися ногами. Еле дошла до пристани и рухнула, как подкошенная, на песок рядом с трапом:

— Епитимью наложил отец Александр. Страшную: пять монастырей обойти, в каждом мощам святого поклониться и исповедаться в центральном храме у того самого, у кого Эсмеральда… Может, и простится грех…



Она заплакала.

Потом заболел маленький Даник, и Конида выхаживала его целебными притираниями. Ляля сперва протестовала, кричала что не даст ставить над ребёнком псевдонаучные эксперименты, но сдалась, когда темпиратуру ничем другим не удалось сбить.




Броня тихонько пожаловалась ей, что вот уже третью ночь не может уснуть, мешают мысли о мальчиках. Мятный отвар помог и Броне.

Её труд был нужен, к ней прислушивались (иногда со страхом), у неё искали помощи, когда не помогали традиционные снадобья и средства. И всё же Конида видела это: симпатия табора день за днём таяла. Христианская вера, к которой принадлежали эти души, не позволяла якшаться с той, кто более других Cил почитал духов Земли и предков. И молвь леса, которой внимала она, бродя в одиночестве, стала яснее и чётче: уходи. Пройдёт совсем немного дней, и они отвернутся от тебя, а то и начнут склонять в лоно своей жестокой правды… Уезжай с острова, ступай в леса и живи одна. Только так останешься свободной…



Было больно, страшно и горько. Конида всё-таки прикипела к ним сердцем за полгода, хоть и не верила в возможность кого-то полюбить. Даже старалась беречься от новых привязанностей. Но её советчики были правы: живя в общине христиан, либо настроишь их против себя, либо позволишь в конце-концов сломить волю, растворишься в общей массе. Нет, семья — не для неё! Женщине с её даром лучше селиться подальше от иного человеческого жилища, так было всегда, с древних времён. Теперь у неё довольно знаний о здешних краях. Она знает, что правительство не станет охотиться за ней, засевшей глубоко в лесу, и горожане вряд ли затаят зло на цыганку-ведьму: они терпимее, чем таборный народ, и подле них испокон веков кто только не селился. Надо, надо оставлять табор! Пора…
Плача, она не заметила, как из кустов позади неё появился человек. Он ничего не делал, только молчал и смотрел. Взгляд его она почувствовала, не оборачиваясь.



Кто здесь? Петша? Радмила? Что сказать им об этих слезах, правду ли? Или уйти не прощаясь… Пусть считают её пропавшей, зато не пытаются удержать?..

— Ну что, «отродье дьявола», тебя кажется припёрли к стенке. Боишься, да? Вдруг на костре сожжём?



Кровь застыла в жилах. Джейк! Неужели он понял, догадался обо всём, что она не договаривала?..

Парень подошёл. В злых, насмешливых глазах его горели странные искры:

— Я знаю, кто ты.

Он глядел на неё с торжеством, будто гончая, упорно преследовавшая и наконец настигшая добычу:

— Ты сестра мне по вере. А ещё — избранница духов. Как же долго я искал такую как ты!



***

Так началась история этих двоих. Куда она заведёт их и всю Страну вместе с табором — кто знает! Но рассказывать её я продолжу не здесь. Большое спасибо за внимание!

Смотрите больше топиков в разделе: Куклы Mattel (Маттел): Barbie, Monster High, Harry Potter, BTS