Прекрасная ошибка или Петербургом хочется дышать. Путь к сердцу...

У каждого свой Петербург…





В этом городе вечно промокших петард
Фейерверку случиться поможет лишь случай.
А потом как всегда — С октября и по март
Солнце в небе привычно и мудро отключат.

Здесь неврущий синоптик — исчезнувший вид.
Под плащами-зонтами не видно улыбок.
Вот на завтра прогноз: «С неба что-то слетит,
То ли снег, то ли дождь...»
Как всегда — «либо… либо...»

В этом городе частых плохих новостей
Неуютно в душе и на улице скверно.
Дождь висит.
Я немного жалею детей — Дети здесь не при чём…
… и собаки, наверное.

Смутно помню — здесь всюду принцессы живут.
Под прикрытьем туманов родного болота — лучший город,
Где чуть не поверил в мечту
До того, как утратил я зонтик и боты.


Сегодня я изменю своим правилам, не буду указывать авторов, не буду заканчивать мысли… Просто подышу… И вас приглашаю с собою.





Крыш гололедица. Слякоть фасадов.
Небо шершавых асфальтовых будней.
Чем переливестей – тем беспробудней
липовый лепет из Летнего сада.

Чашка – белее нечаянной ночи.
Горечь ристретто – предтеча разлуки.
Ветер развеял над городом звуки.
Эхо в парадном не плачет – хохочет.

Шпиль Петропавловки плавится свечкой.
Волны тяжёлые. Жёлтые волны.
Время прощаться… Ах полноте, полно!
Там, за углом, ещё целая вечность.



В моем городе живет особая порода людей. Людей, которые без исторической питерской декорации жить не могут, для которых она важнее всего, власть которой над собой они признают.


Петропавловка, солнечная сторона Невского, Павильонный зал в Эрмитаже, небесная линия, восторг проходных дворов, чугунных фонарей, кессонированных арок, жирных клепок мостов на Обводном канале— это система паролей, распознавания свой-чужой.



Петропавловский шпиль поутру проколол небосклон,
белолицые строгие сфинксы — как в сговоре сестры,
на бродячих туристов глядят с триумфальных колонн,
не стесняясь ничуть, гологрудые девушки-ростры.

Грибоедов канал наблюдают крылатые львы,
старомодно бегут по железной дороге трамваи.
Наплутавшись во всех рукавах многорукой Невы,
настоящее время неспешно в века уплывает.

Только где те века… Потому и не быть рубежу — никогда не подточит вода этот камень живучий.
Подпусти меня, город, давай над тобой подержу
навесное отекшее небо за краешек тучи.

Но нельзя притяженьем земли насовсем пренебречь — это риск, и обманывать физику станет не всякий.
Только с той неземной высоты, где рождается речь,
можно слышать, о чем горделиво молчит Исаакий,

и смотреть, не ослепнув, на солнце в его вышине.
Не иначе как здесь побывала рука Демиурга…
И кружит над Сенатской спокойная тень Фальконе,
охраняя земное величие Санкт-Петербурга.








Петербургский характер – это характер одиночек. Твои собеседники — дома и книги, а мертвые поэты реальнее соседей, и они приходят во сне…

В темно-синем плаще и в норвежском узорчатом свитере,
Запивая холодным шампанским белужью икру,
Ранним утром Есенин и Пестель гуляли по Питеру
И веревки на шеях дрожали, как лист на ветру.

Им самим было как-то неловко от этой нелепости,
И хотелось заснуть поскорей крепким сном, но увы…
Они жарили сфинкса у стен Петропавловской крепости
И бросали объедки в холодную воду Невы.

А потом, до рассвета бродя по осеннему городу,
Наблюдали, как Цой под дождем выпил воду из луж,
И как Петр отчаянно брил Достоевскому бороду,
И как Гоголь в кофейне сжигал третий том мертвых душ.

Мертвый Пушкин над Мойкой летит на дуэль в белом саване,
И Некрасов в ларьке на Сенной продает карамель,
И «Аврора», как прежде, ушла в кругосветное плаванье,
Но, доплыв до ростральной колонны, наткнулась на мель.

А замерзшие львы у моста тихо пьют воду из реки
И соборы угрюмо застыли в сиянье луны,
И витают над сонной Невой петербургские призраки,
И влетают непрошеным гостем порой в наши сны.








Главные для петербургского характера вещи, насущная пища — музыка, история, стихи и городская стихия — стоят три медяка или вообще даются за так. По питерским набережным хорошо гулять, слушая в наушниках Лурье или Панченко.

Белой ночи колодец бездонный
И Васильевский в красном дыму.
Ностальгия — тоска не по дому,
А тоска по себе самому.

Этой странной болезнью встревожен,
Сквозь кордоны границ и таможен
Не спеши к разведённым мостам:
Век твой юный единожды прожит,
Не поможет тебе, не поможет
Возвращение к прежним местам.

На столе институтские снимки,
Где Исаакий в оранжевой дымке
И канала цветное стекло.
Не откроются эти скрижали.
Мы недавно туда приезжали,
После выпили, — не помогло.

Этот контур, знакомый и чёткий,
Эти мальчики возле решётки,
Неподвижная эта вода.
Никогда не стоять тебе с ними,
Не вернуться на старенький снимок
Никогда, никогда, никогда.


Петербургский характер определяется не отношениями людей друг к другу, а их отношениями с городской декорацией.
Мой милый Петербург, я так устал…
Прости, что реже по твоим гранитам
Ходить, теперь, я вечерами стал,
И слушать капель тихую молитву.

Все реже я к мозаике, теперь,
Красавца «Спаса», нежно прикасаюсь,
Но строго не суди меня, поверь,
Я сам себе, ночами, в этом каюсь.

Меня заела жизни суета,
И время, как в песок, уходит в быт.
Мой милый Петербург я так устал,
Но ты, как прежде, мною не забыт.

Я вырвусь, я отброшу всё к чертям,
По старому опять пройдусь пути,
И вечером с тобою встречусь там,
Где к звездам, куполами, «Спас» летит.

Мой милый Петербург ведь мы друзья…
Пускай нелепо мир, порою, сложен:
Надолго расставаться нам нельзя…
Я так скучал, и ты, надеюсь, тоже.









Есть в Казанском соборе серебряный старый сосуд,
Где в столетних медах полководца покоится сердце;
Запечатана в княжеский склеп неприметная дверца
Уцелела реликвия в годы гонений и смут.

И, Кутузова сердцем хранимый, стоит Петербург,
Имена и режимы в огне революций меняя,
Оккупантов полки в огороды окраин вминая,
Возносясь куполами меж войн, перестроек и бурь.

Предваряя вопросы:

В 1977 году «Ленинградская правда» опубликовала воспоминания бывшего сотрудника ОГПУ Сократилина о том, как в тридцатые годы по указанию Кирова их группа проверяла состояние гробницы Кутузова в Казанском соборе: «…Мы вошли в склеп и увидели сосуд с сердцем».



Сердце бьется ровно, мерно.
Что мне долгие года!
Ведь под аркой на Галерной
Наши тени навсегда.
Сквозь опущенные веки
Вижу, вижу, ты со мной,
И в руке моей навеки
Нераскрытый веер твой.
Оттого, что стали рядом
Мы в блаженный миг чудес,
В миг, когда над Летним Садом
Месяц розовый воскрес,
Мне не надо ожиданий
У постылого окна
И томительных свиданий.
Вся любовь утолена.
Я свободен, ты свободна,
Завтра лучше, чем вчера,
Над Невою темноводной,
Под улыбкою холодной
Императора Петра.


Ужель в скитаниях по миpy
Вас не пронзит ни разу, вдруг,
Молниеносною рапирой
Стальное слово «Петербург»?
Ужели Пушкин, Достоевский,
Дворцов застывший плац-парад,
Нева, Мильонная и Невский
Вам ничего не говорят?
А трон Российской Клеопатры
В своем саду, и супротив
Александринскаго театра
Непоколебленный массив?
Ужель неведомы вам даже
Фасад Казанских колоннад?
Кариатиды Эрмитажа?
Взлетевший Петр, и Летний Сад?
Ужели вы не проезжали
В немного странной вышине
На старомодном «империале»
По Петербургской стороне?
Ужель, из рюмок томно-узких
Цедя зеленый пипермент,
К ногам красавиц петербургских
Вы не бросали комплимент?
А непреклонно-раздраженный
Заводов выборгских гудок?
А белый ужин у «Донона?»
А «Доминикский» пирожок?
А разноцветные цыгане
На Черной речке, за мостом,
Когда в предутреннем тумане
Все кувыркается вверх дном;
Когда моторов вереница
Летит, дрожа, на Острова,
Когда так сладостно кружится
От редерера голова!..
Ужели вас рукою страстной
Не молодил на сотню лет,
На первомайской сходке красный
Бурлящий Университет?
Ужель мечтательная Шура
Не оставляла у окна
Вам краткий адрес для амура:
«В. О. 7 л. д. 20-а?»
Ужели вы не любовались
На сфинксов фивскую чету?
Ужели вы не целовались
На Поцелуевом мосту?
Ужели белой ночью в мае
Вы не бродили у Невы?
Я ничего не понимаю!
Мой Боже, как несчастны вы!..




Ложились тополя, и море шло на приступ,
Рвалось железо крыш в неведомую даль,
И так же, как всегда – и двести лет, и триста,
Дробился фонарей блистательный хрусталь.

К утру затихло всё, и солнце золотило
Взлохмаченный ковёр стекла, ветвей, листвы,
Стволов и сучьев лом – всё, что наворотил нам
Балтийский буйный шторм, что шёл вчера «…на вы»…



В этом бело-сиреневом свете,
Не дождавшись ночной темноты,
Словно руки раскрыв в менуэте,
Летний Питер разводит мосты.

И, мешая свое отраженье
С облаками в уснувшей Неве,
Кружат чайки, изящным движеньем
Опускаясь к неслышной воде.

Здесь, в разгаре июньского бала,
Где ажурные тени легки,
В лабиринты мостов и каналов,
В белых платьях, плывут корабли.

И, мерцая жемчужной короной,
Словно в пене хмельного вина,
Как царица на розовом троне
Улыбается с неба Луна.







Нет городу отдохновенья.
Июньская белеет ночь,
Народ на бреге вдохновленный,
Никто и не уходит прочь.

Сейчас-сейчас, совсем уж, скоро
Дворцовый мост крылом взмахнет.
Следит всяк напряженным взором
И чуда питерского ждет…

Промолвит в нетерпеньи кто-то:
«Час двадцать пять… Уже пора…»
И поднимаются пролеты…
И крики с берега «Ура!!!»



«Они закрыли глаза, увидев кровавый крест на дверях еврейских жилищ, и раскрыли их только на новом месте, проснулись от холода снежной вьюги, проснулись и увидели над мёрзлой белой рекой золотом блеснувший тот же самый знак Креста. Это в день Крещения, на том берегу, перед Зимним дворцом проходила церемония водосвятия, так называемая «Иордань»… Раскрыли сфинксы глаза и сомкнули их навеки…». Сергей Волконский.






Выражение лица сфинксов меняется в течение дня. С утра до полудня оно спокойное и безмятежное, а затем становится зловещим и угрожающим. Некоторые ходят к сфинксам перед заходом солнца, чтобы увидеть смену настроения…

Сфинксам на Университетской набережной около 35 веков, 14 веков до нашей эры и 20 столетий в наше время.



Снова над Питером март и кошачья весна,
Подняли головы львы у Дворцового моста –
Машут хвостами в ночи, им теперь не до сна:
Кошка есть кошка, хотя и приличного роста.

Множатся в Городе львы, зоопарк не у дел –
В бронзе, граните, бетоне и в мраморе даже,
Видно, таков их кошачий нелегкий удел –
Питер хранить от Елагина до Эрмитажа.







Эти львы караулят ограду дачи Безбородко на Свердловской набережной. Помните, «итальянцы в России» пришли в ужас, увидев, сколько там львов? Мне неправильная анатомия этих львов напоминает китайских «ши-цза».





… благослови, Господь, Санкт-Петербург –
России Царской “золотое сердце” –
творение людей и Божиих рук,
прекрасное духовное наследство.








«Прекрасною Ошибкой» называли на Западе Санкт-Петербург, удивляясь выбору места для столицы империи — туманного, болотистого с крайне слабыми грунтами.
«Прекрасная Ошибка»
Великого Петра!
Здесь, на болотах зыбких
Балтийские ветра

Несут к подножью зданий
Волну чужих морей,
Топившую в скитаньях
Немало кораблей…

Здесь на костях и сваях
По топким берегам
Россия молодая,
На зависть всем врагам,

Взметнулась куполами
И крыльями мостов.
Гранитом и садами,
Фасадами дворцов…

Менялась власть и лица,
Знамёна и гербы.
Под Северной Столицей
Морёные дубы

Стоят опорой свайной,
Храня имперский стиль
И, в золоте сусальном,
Адмиралтейства шпиль…

На нём — кораблик рыбкой
Любуется с утра
«Прекрасною Ошибкой»
Великого Петра…







Санкт-Петербург — гранитный город,
Взнесенный Словом над Невой,
Где небосвод давно распорот
Адмиралтейскою иглой!

Как явь, вплелись в твои туманы
Виденья двухсотлетних снов,
О, самый призрачный и странный
Из всех российских городов!

Недаром Пушкин и Растрелли,
Сверкнувши молнией в веках,
Так титанически воспели
Тебя — в граните и в стихах!

И майской ночью в белом дыме,
И в завываньи зимних пург
Ты всех прекрасней — несравнимый
Блистательный Санкт-Петербург!




Мне другой земли не надо.
Мне хватает той, одной,
Где дожди и листопады
Между Мойкой и Невой…

Смотрите больше топиков в разделе: Интересное и необычное: фотоподборки, факты, разное