ВЕЧНАЯ ЗЕМЛЯ. 18. Богиня Топь

Лагерь спал тревожным болезненным сном. Маленький огонь костра осмелел, занялись наконец сырые ветви и хворост, задымились, оранжевые языки пламени поползли вверх, выхватывая из полумрака спящих вповалку людей. Ансгар натянул отсыревший плащ на плечи, но согреться все равно не мог.

От дурной болотной воды лихорадка мучила всех. Те, кто покрепче, просто умрут не сразу, но и им не спастись. О конце он думал теперь угрюмо и обреченно. Неотступной оставалась лишь тревога за Стьерру, притупленная горячкой и ознобом. Он не спал или видел горячечный сон.

Слух и зрение за месяцы на болотах позволяли почти мгновенно определять по дрогнувшей ветке, шелесту сухой травы или плеску воды, птица то, или змея, враг или зверь. Но теперь тело подводило его и никаких шагов он не услышал, пока не увидел рядом девушку. Ее длинные темные волосы струились по плечам и спине вниз, Ансгар скосил глаза, но ничего не разобрал, как будто волосы перетекали в черную гладь самой Топи. Девушка была невысокая, стройная и босая, несмотря на первые осенние холода. Она легко ступала по траве, но Ансгар по-прежнему не слышал ни шелеста травинки под ее ногами.

Крестьянка из Бруннейха? Но она не похожа была на отощавших изможденных женщин, что укрылись здесь с его армией. Кожа ее была молодой и гладкой, губы чуть заметно улыбались, только в глазах ему почудилась стылая вода и холод. Вот незнакомка поравнялась с его ложем, но никто в целом лагере, даже дозорные, не видели ее, спали, сраженные усталостью и болезнью. Она опустилась на колени рядом с ним, неуверенно, легонько коснулась кончиками длинных тонких пальцев его пылающего лба. Руки у нее были ледяные, источали холод, он проник сквозь раскаленную кожу, плоть и кровь внутрь, унимая жар, принося облегчение.


Прекрасный сон… Почему-то она не похожа на Стьерру, вот кого он бы хотел видеть, даже во сне… Девушка нахмурилась, отдернула руку, и вместе с ней ушла и прохлада, он снова плавился и корчился в агонии горячки. От разочарования он едва не застонал, облизал растрескавшиеся губы. Страшно хотелось пить, но на краю угасающего сознания теплилась мысль, что каждый глоток гибельной болотной воды приближает его к смерти. Так, может, напиться сейчас, вдосталь… Девушка улыбнулась, протянула ему невесть откуда взявшийся кувшин, а в нем, о чудо, плескалась прохладная, чистейшая родниковая вода.

Ансгар не хотел спрашивать, откуда. Какая разница, если это сон. И он пил жадно, взахлеб, проливая драгоценные капли на грудь, вдыхая свежий запах этой воды.

Вода лилась ему в глотку, заполняла собой все, целая река воды, вожделенной чистой воды, которую все они так мало ценили прежде… До Топи…

Он бы пил еще, но вдруг испугался, что кувшин почти пуст, что Стьерре воды не останется. Девушка снова нахмурилась, в ее темных, как омуты, глазах, плеснулся гнев, как будто зажегся болотный огонек.

Она отодвинула кувшин, и он, слишком слабый, чтобы подняться на ноги, протянул за ним руку.
— Постой…

Ансгар сел на своем жестком ложе, чувствуя ладонями, упирающимися в землю, холод и сырость. Девушка исчезла, никакой воды нет, во рту горечь и отвратительный привкус тлена и болотной гнили. Он с трудом сглотнул, поморгал, силясь разглядеть незнакомку. Но вокруг был только знакомый лагерь — спящие люди, костер под деревянным навесом, промокший за ночь плащ сполз с плеча, и его бил озноб.

Тяжело, с хрипом дыша, он поднялся, доковылял до Стьерры, укрыл ее спящую, потеплее. Горло горело, так невыносимо хотелось пить, он проглотил немного воды из котелка и лег на свое место. Укрылся плащом с головой, но уснуть больше не мог. С внезапной ясностью Ансгар понял — скоро все они умрут в этой ловушке, и быть может, зря они тянули так долго, а не прорывались с боем через Дехейбагг. Теперь даже те летние дни казались далекими и не настоящими. «По крайней мере тогда, — устало подумалось ему, — тогда мы давно были бы мертвы и не гнили здесь заживо...»

День наступил безрадостный и серый. Тусклый солнечный свет едва сочился сквозь свинцовые дождевые тучи. Плащи, сапоги и вся одежда промокли, и усталые, изможденные лихорадкой люди теснее жались к огню под навесом и друг другу, и без того топкая земля под ногами размокла, хлюпала жидкой стылой грязью. За несколько часов сырость сожрала последнее тепло, потянуло пронизывающим осенним ветром, первым вестником грядущих холодов. Редкое болотное зверье попряталось, не видно было даже маленьких серых пичуг — болотниц, которые стайкам кружили обычно над водой, ловя мошек и комаров. Никто не собрался охотиться или ставить птичьи силки. Но Ансгар больше об этом не беспокоился, зная, что до настоящих морозов они не дотянут, подохнут здесь от лихорадки и сырости. Он угрюмо глядел на мужчин, сидевших рядом — все, как один, заросшие и косматые, с заострившимися от постоянного недоедания лицами, худые, с впалой грудью и неверными движениями, с запавшими, блестящими от лихорадки глазами. Он хорошо знал их всех, это были люди крепкие, как земля, и такие же надежные и несгибаемые, но сегодня они сидели, понурив головы, молча, покорно ожидая гибели. Даже старый мар Тарлок больше не старался поддерживать в них боевой дух, не шутил, безмолвно шевелил догорающий хворост. «Он знает, что мы умрем», — тупо, без удивления или возмущения подумалось Ансгару. И он, завернувшись в промокший, тяжелый плащ, побрел к своему ложу, стуча зубами.

Вечерами лихорадка усиливалась, сжирала его нутро, все ближе и ближе подбираясь к сердцу. Он забылся коротким смутным сном.
Очнулся Ансгар от тревожного, зудящего ощущения, что он не один. Хотя, разумеется, здесь еще полно людей. Девушку он увидел сразу. Невзирая на сырость и холод, она была все в том же легком платье, босая, обеими руками она прижимала к груди кувшин, но к нему не подошла.

Жажда, терзавшая его во время бодрствования, стала нестерпимой, безотчетно он протянул слабые руки к воде, но девушка попятилась, с легкой полуулыбкой поманила его тонким длинным пальчиком, и он покорно поднялся, как был, без сапог, пошел к ней, спотыкаясь и падая.

Зрение подводило его, он больше не видел в темноте так же хорошо, как при свете дня, и наткнувшись на сброшенные в стороне щиты, упал на землю. Не поднимаясь на ноги, он пополз к ней. Вот девушка оказалась совсем близко, и Ансгар увидел ее глаза — мерцающие мягким зеленоватым светом, голодные.

За последние месяцы он навидался голодных женщин и детей, но тут был голод иного рода, неутолимый, древний. В глубине затуманеного разума он ужаснулся этому, но продолжал ползти, слыша, как плещется вода в ее кувшине. Она наклонилась, тусклые расширенные глаза заглянули ему в самую душу, и она улыбнулась, ласково и успокаивающе, поднесла к его губам горлышко кувшина и наклонила его.
— Ансгар! Во имя Праотца, ты что творишь! Ансгар!!!

Тарлок, сам стоя на коленях, тянул его за шиворот, толкнул наземь. Ансгар часто заморгал, помотал головой.

Оба они, мокрые и все в болотной грязи, лежали навзничь на твердой земле, в шаге чернела Топь, жадно чавкала, гневаясь, что упустила добычу. Во рту был мерзкий солоноватый вкус болотной воды, и Ансгар сплюнул ее, перевернулся на бок, поглядел на Тарлока — борода всклокочена, лицо заляпано жидкой грязью и тиной.
— Что… Что…
— Ты еще спрашиваешь, дурень? — заорал Тарлок.
— Ты полез в болото, как одержимый, отбивался, откуда сила взялась. Я думал, все, не вытащу…
Ансгар глубоко вдохнул сырой гнилой воздух, в груди закололо, но он продолжал делать глубокие вдохи, пока в голове немного не прояснилось. Вот он, лежит на самой кромке Топи, и понять теперь не может, зачем так рвался туда, к кому… Что-то внутри екнуло, кольнуло ледяной иглой.
— Там была девушка, — пробормотал он самому себе. Помнил ее голодный взгляд, ее успокаивающую улыбку и воду в кувшине. Тарлок, кряхтя встал, глянул на него с жалостью.
— Она и вчера приходила… Принесла мне воды…
— А ты, дурак, поди, и выпил ее? — с тревогой спросил Тарлок. Ансгар молча отвернулся.

— В Топи много чего может привидеться… — он пригладил торчавшую колом бороду. — Здесь царство гнилых сестер, и думается мне, Айлид присмотрела тебя и так просто не отступится. Ты ее дары принял, как никак. Вот только спасать тебя и ключевой водой поить Айлид не станет, наоборот, напоит болотной, к себе в Топь заманит.
Ансгар слушал без интереса, не испытывая ни страха, ни тревоги. Силы оставили его, он поднялся на ноги, морщась от холода, добрел до навеса, натянул сырые сапоги. Тарлок прав, он сам себя не помнит, ведь пошел в Топь, пополз на четвереньках, как пес за ней пошел.

Но почему-то это не казалось Ансгару страшным или неправильным. Впервые, смежив глаза в полубреду, он думал не о Стьерре, а о девушке с белой, как молоко, кожей, с бездонными глазами и прохладными пальцами, утишающими боль…

Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори