ВЕЧНАЯ ЗЕМЛЯ. 17. Болезнь.

На болотах начались дожди. Затяжные моросящие дожди, что предвещали скорые холода и морозы. Колкие струи проникали сквозь деревянные круши хижин и теплые плащи. Если и было еще какое-то тепло здесь, на Топях, то дождь убил его так же верно, как удар клинка убивает беззащитную плоть. С дождями исчезли пичуги, на которых охотились пленники болот, и мелкое зверье.

Еды осталось ничтожно мало, но хуже всего дело обстояло с водой. Скудные запасы дождевой воды таяли так стремительно, что многие уже отчаявшись пили болотную жижу. Женщины лагеря пробовал процеживать ее через ткань, но вода все равно оставалась мутной, пахла гнилью и плесенью, да и было ее — капли. Самые нетерпеливые и слабые в лагере — дети, отощавшие, больные, скелеты, туго обтянутые обветренной кожей, они пили болотную воду, невзирая на строгие запреты матерей, окрики и наказания.
Женщины отдавали им свою еду и воду, но не могли спасти от болезни. Могли лишь ухаживать за ними и провожать их души в последний путь. Мужчины держались дольше, но истощенные, ослабленные плохой едой и водой, заболевали и они. Сперва несколько человек, которым отдали самую большую хижину, но спустя день больных стало больше, а скоро Ансгару, и всему лагерю стало ясно — лихорадка поразила почти всех.

Больные лежали неподвижно или бредили, представляли воды реки Лири, кубки, полные вина, в своих домах. Вода мерещилась им повсюду, сжигаемые жаром тела требовали воды, но теперь у них была лишь мутная болотная жижа.
У солдат еще оставались запасы пресной воды в их мехах, бережно хранимых с оружием. Эта вода была затхлая и несвежая, но все же лучше болотной. Иные осушали свой мех сразу, опытные воины, не утратившие еще ясности рассудка, берегли драгоценную влагу, хоть и понимали — она лишь отсрочит их гибель, но не спасет. У самого Ансгара воды оставалось мало, в тот день, когда мех опустел на две трети, он долго стоял, бессильно сжимая его в руках, потом наглухо завязал кожаные ремешки и убрал его. Болотная вода, даже процеженная сквозь плотную ткань, показалась ему горькой и зловонной, но он заставил себя сделать пару глотков.
Стьерру теперь он поил сам. Она тревожно спрашивала, откуда у него вода, но послушно делала глоток, жадно хватала кожаный мех и с усилием возвращала потом ему, не глядя в глаза.
Оба лгали друг другу, что пить совсем не хочется, что воды еще вдосталь и хватит на них обоих. Ансгар видел, как исхудала Стьерра, темные блестящие глаза запали, почти бескровные губы потрескались и кровоточили. У него тоже оставалось мало воды, ведь как ни береги ее, она кончится, а новой взять негде, даже проклятые дожди закончились.
В один из пасмурных серых дней ему пришлось судить своего воина. Тот с оружием в руках отнял остатки воды у более слабого больного товарища. Люди роптали, требуя справедливости, да и сам воин не запирался. Он смотрел на толпу с вызовом, безо всякой вины.

— Теперь каждый за себя. Слабые все равно умрут, я с ними сдыхать не обязан!
— Верно, — через силу кивнул Ансгар. — Ты сдохнешь сейчас.

Они стояли в плотном кольце людей. Слабые, больные, отчаявшиеся, но эти люди были напуганы, возмущены, разгневаны. Воин не двинулся, когда Ансгар достал меч. Он смотрел на него, и Ансгар вспомнил его в бою, вспомнил, как его топор спас ему самому жизнь, когда на них мчался конный наемник. В его руках оставалось мало силы, но удар нужно нанести твердо и точно, чтобы не длить мучения.

Широкое лезвие вошло в плоть легко, ломая позвонки и сухожилия. По толпе пронесся полувздох-полустон, когда мертвый воин упал на траву. Только Тарлок чуть зметно кивнул Ансгару, но тот отвернулся. Двое подняли тело и отволокли к воде. И Ансгару угрюмо подумалось, что богиня Топь скоро пресытится этими жертвами.

Теперь дни тянулись еще медленнее, наполненные отчаянием и страхами. Еще несколько раз его люди крали воду у ослабевших товарищей, Ангар не расставался с оружием, Стьерра ложилась спать, держа под рукой небольшой кинжал.
Тощие, высохшие крестьянские женщины умоляли его дать хоть немного воды и еды их умирающим детям. Ансгару пришлось прикрикнуть на них, ибо ему нечего было дать. Когда-то в Брунне он горделиво думал, что станет маром этих земель, займет место отца, будет править своими людьми. Когда-то он пытался создать хотя бы подобие старого уклада и порядка в лагере на болотах. Теперь все его мысли были сосредоточены на стремительно пустеющем мехе с водой. Больше он никого не казнил, люди все равно умрут, они все здесь — мертвецы! Поэтому он лишь пригрозил одному из мародеров оружием, когда тот пытался отнять у больного его бурдюк с остатками воды. Мужчина, заросший и осунувшийся, бредил, широко распахнутые глаза глядели мимо Ансгара. Быть может, он уже видел богиню Тениль на ее черном коне.

Ансгара самого шатало от слабости, но он наклонился, с усилием расцепил одеревеневшие пальцы больного и вытащил бурдюк.
— Пить, — прохрипел тот, запрокидывая голову. В волосах и бороде застряли колючки и мох, его грудь под наброшенным плащом поднималась тяжело и с хрипом. Ансгар никак не мог вспомнить его имени.

— Воды!.. — голос больного был не громче стона, Ансгар наклонился, положил руку на шею больного. Тот слабо дернулся, захрипел, и Ансгару показалось, что в его руках не достанет силы убить несчастного быстро. Но скоро тот затих, разжал пальцы и голова его завалилась в сторону. Ансгар поднялся, и, отвернувшись, заковылял прочь, сунув бурдюк под плащ.


В хижине он разбудил Стьерру, ощупал е лоб, но тот был холодным.
— Ты не пила болотную воду?
Стьерра не ответила, ее глаза, неестественно расширенные, слепо смотрели на него.

— Отвечай! Пила? — вне себя от страха за нее, Ансгар встряхнул Стьерру, и та наконец очнулась, помотала головой.
— Нет, нет.

— Вот и хорошо, — Ансгар усадил ее на пол, протянул ей бурдюк.
— Выпей немного.

По ее лицу он видел, что Стьерра хочет спросить, но поколебавшись, она жадно прильнула к бурдюку, сделала несколько больших жадных глотков и отодвинулась, облизывая губы.

— Пей тоже, — потребовала она.

Ансгар отпил немного и завязал бурдюк. Руки дрожали и он поразился их слабости.
Наутро он едва смог встать. Во всем теле разливалась слабость и жар, его мутило, голова горела, как в огне. Стьерра села рядом, укрыла его содрогающееся в ознобе тело плащом, отворачивая от Ансгара лицо, искаженное страхом и отчаянием. «Ничего, — хотел сказать он. — Не плачь. Это просто болезнь». Но распухший язык едва ворочался во рту, губы пересохли и склеились и он едва смог прошептать: «Воды».

Ансгар редко болел в детстве, и теперь его мучила и сама лихорадка, изнурительная и жестокая, и собственное бессилие. Смутно он помнил, что рядом сидела Стьерра, приходил мар Тарлок, но слова, с которыми они обращались к нему, оставались где-то далеко, за гранью его мирка, сузившегося до жесткого ложа, на котором он трясся от жара и холода, до меха с водой в руках Стьерры.

Он старался пить помалу, не тратить всю драгоценную воду разом, но не был уверен, что так и сделал, что не выпил все до капли.
Богиня Топь — самая младшая из Гнилых сестер и самая злая. Тениль убивает человека, Глемма — урожай, а богиня Айлид любит играть со своей жертвой, то отпуская ее, то вновь сжимая в тисках болезни. Мучаясь от жара, Ансгар призывал Тениль, богиню смерти и воинов, но знал, она не придет. Вместо этого все они сдохнут здесь медленно и бесславно.


Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори