ВЕЧНАЯ ЗЕМЛЯ. 5. Дом Сигерда.

— Тебе больно?
— Нет, глупый, — она засмеялась, тихо и тут же смолкла. Но все ее тело, напряженное и твердое, отталкивало его, и Ансгар остановился. Увидел, как она прикусила губу, как потемнели ее глаза, но Стьерра храбро подалась ему навстречу, крепко-крепко вцепилась в его спину, не позволяя отодвинуться. Внизу его груди касались ее маленькие острые груди, непереносимо сладкое, волнующее ощущение, он почти потерял голову, его остановил только ее всхлип, все же сорвавшийся с сомкнутых губ.

— Хочу быть твоей, — тихо шепчет она, обвивает его шею руками, и эти путы куда крепче цепей, держат подле нее, заставляют забыть все на свете. Все быстро, неловко, но она великодушно прощает его, прижимается, обхватывает бедрами так тесно, что мир сужается до раскинутого на траве плаща, до ее разметавшихся волос и запрокинутого, побледневшего лица.

Стьерра… Имя ее, как имя Праматери, только важнее. Стьерра…

Солнце вышло из-за тучи, и Стьерра прищурилась, наморщив нос. Как пить дать, щеки и нос обсыплет пятнами, уж слишком она белокожа для Кром-Круах. Но она продолжала лежать неподвижно, стараясь усмирить бешенно скачущее сердце в груди и выровнять дыхание. Меж бедер все саднило, и она закусила губу — ни за что не покажет, что ей больно. От его нетерпения и больно, и сладко так, что холодеет внутри. Она раскинула руки, касаясь мягких, как птенцы, зеленых пшеничных колосьев. Ансгар повернулся к ней, переплел свои пальцы с ее — их тайная ласка и знак. Он смотрел серьезно и твердо.
— Сегодня скажу отцу.

Стьерра чуть не вскочила, недавнего благостного состояния как ни бывало. Ей хотелось вцепиться в его плечо и встряхнуть, но она только повернула к нему голову, оглядела любовно, с замиранием сердца.
— Ты же знаешь, он не позволит…

— Он мне не указ! — упрямо вскинулся Ансгар, — Нам не указ. Поженимся осенью, на Лугнасад. Сбежим, Стьерра, если хочешь. Никого другого я не хочу, только тебя!
Его слова наполнили ее тайным ликованием, но и тревогой — Ансгар и впрямь может пойти к отцу, выложить все, как есть, и тогда кара падет на них обоих.
— Заклинаю тебя, ничего не говори, — сдавленно зашептала она, прильнув к его груди. — Подождем, Ансгар!

Стьерра знала, ей он не откажет, да и к этому разговору они возвращались не раз. Чем сладостнее была близость, тем острее тоска после. Они встречались то в амбаре для скотины, то на поле, то в лесу близ крепости Брунн. Тайность этих встреч угнетала Ансгара, как будто он завалил на сене какую-то девку из челяди Брунна. Но это же Стьерра, никого лучше нет и быть не может! Стьерра — часть его самого, неотъемлемая часть Брунна.
Вместо ответа он снял широкое серебряное кольцо с пальца, протянул ей.
— Скоро, — мрачно пообещал Ансгар, — скоро ты будешь носить его, не таясь, как моя жена.
Кольцо было ей велико, и Стьерра придерживала его на ладони пальцами, ощущая каждую выемку и шероховатость.
Ансгар гибко поднялся, встал над нею, высокий, смуглый, красивый, как молодой бог. С улыбкой, предназначенной ей одной, протянул руку, и Стьерра вложила в нее свою ладонь. Пока они шли по тропинке до разбросанных у стен крепости крестьянских домов с соломенными крышами, он обнимал ее за талию, но едва впереди показалась громада Брунна — мощная приземистая крепость из грубо отесанных камней и дерева, Стьерра неловко отодвинулась, легким, танцующим движением ушла в тень позади него. Как бы сильно не любил е Ансгар, а она — его, слово Сигерда в Бруннейхе — закон. Стьерра вовсе не была уверена, что он позволит им пожениться. И потому все оттягивала момент признания, наслаждаясь этими короткими тайными встречами, хоть и знала — боги спросят за все. Пока они шли по внутреннему двору в Большой Дом, Стьерра представила, как здесь, по этим самым булыжникам, намертво втоптанным в землю сотнями ног, бежит им навстречу мальчишка, их сын, как она идет с высоко поднятой головой жена вождя и мать будущего вождя… На нее он будет похож или на Ансгара? Пусть будет таким же, как отец, от этого она станет любить его только больше…
Видение растаяло, и она безотчетно коснулась ладонью живота, стиснула пальцы в обережном жесте. Мысли и наши мечты бегут вперед дел, а великая Кром-Круах ценит дела, ей нет дела до человеческих устремлений и чаяний.

В Доме подавали ужин. От огромного очага с закопченным котлом и котелками поменьше сновали рабыни, внося дымящиеся блюда. Многие говорили, что Сигерд роскошествует в своем Доме за счет других, мелких маров. И, пожалуй, это была правда. На столе уже стояли чаши для вина и эля, глубокие миски с тушеным мясом и овощами, свежий хлеб, нарезанный толстыми ломтями, исходил горячим паром. Стьерра никогда не задумывалась об этом благоденствии, принимала его, как данность. Крестьяне в Бруннейхе подчас ели сытнее, чем иные мары. И еда эта была оплачена тркудом на земле, мечами воинов Сигерда, данью младших родов Дарнохха, Диххенбаха и Виллхавна. Стьерра с малых лет усвоила и приняла закон Кром-Круах. Сильный забирает, а слабый отдает. Сигерд никогда слабым не был, и его Дом, и его род, и его люди богатели за счет слабых, о которых ни Стьерре, ни Ансгару думать не хотелось.
Они заняли свои места за столом, Ансгар — по правую руку от места Сигерда, она — рядом с ним и Асвальдом. Никто не приступал к трапезе, ждали Сигерда. И только Асвальд вертелся, хихикая и что-то мыча. Наконец пришел Сигерд, оглядел семью, кивнул и тяжело сел на свое место.

Хозян Бруннейха был крепко сбитым, широкоплечим. В нем угадывалась сила, та, которая позволила ему так долго и славно править всей землей по реке Лири. Во всем его облике и повадках читалось спокойствие, порожденное уверенностью в собственной мощи. Но Сигерд Бруннейский не был просто жестоким сильным воином, он любил красоту во всех ее проявлениях. Брунн при нем перестроили и укрепили. Из походов за Перевал он привез чуднЫе вышитые ткани, которые нужно вешать на стены для сохранения тепла и украшения. На них были искусно изображены целые сцены — охотники, мчащиеся вперед по цветущему лесу, незнакомые бруннам правители в дорогих одеждах и с мечами. И ткани эти украшали стены Брунна наравне с боевым топором и щитом самого Сигерда и его отца. Красивой была и жена вождя Адельхейд — тонкая, как лоза, высокая, с чудесными черными волосами и темными большими глазами. Она поселилась в Брунне и с ее появлением в крепости стало весело и светло. «Сама Праматерь сотворила ее», — любил говаривать хмельной Сигерд. Его прелестная молодая жена любила своего гиганта-мужа, и эта любовь распространялась и на весь Брунн, как ласковый свет.
Когда Адельхейд понесла, Сигерд был горд и доволен, ждал сына. Как раз тогда подняли головы западные мары, и он отправился в поход, попрощавшись с Адельхейд, с трудом носившей огромный живот.

Вернулся Сигерд как раз к рождению сынов. Вместо празднества в честь победы Брунн погрузился в тревожное ожидание. Роженица промучалась почти двое суток, повитухи и сестры Праматери, истово молившиеся великой богине, оказались бесполезны. Адельхейд угасала, жизнь уходила из нее с еле слышным дыханием, лицо залила смертельная бледность.

Увидав ее, Сигерд впервые испугался. Он взял ее ладонь в свои руки, но молиться не мог. В скорбном ожидании текли часы. Откуда у Адельхейд взялись силы, ведь он видел, что та умирает? Не иначе, Праматерь помогла, — шептались повитухи, но Сигерд не верил. В предрассветный час Адельхейд произвела на свет сына. Повитуха, что приняла его, долго дула младенцу в ротик, тот не дышал, и Сигерд успел смириться со своей потерей. Но вот он заплакал, старшая повитуха ловко укутала его в нагретые тряпки. А Адельхейд, собрав последние силы, извивалась и тужилась на родильном стуле. Глаза у нее были обезумевшие от боли и страха. Живот был огромный, а ее первенец появился на свет совсем крохотным.
— Не хочу… не хочу… — слабо повторяла она, отмахиваясь от повитух. — Я родила сына! А с этим сделайте что-нибудь! Не хочу!..
Ее голос, надорванный, больше похожий на животный стон, звенел в ушах Сигерда. Этот большой храбрый воин позволил выдворить себя из родильных покоев, как ребенок.
Ночь давно перешла в рассветные сумерки, а потом и в жаркое алое утро. В пронзительной тишине завыла собака на псарне. В дальних комнатах тонко плакал младенец, стихли крики и стоны Адельхейд. Стало совсем тихо. Чьи-то заботливые руки уложили ее на постель, накрыли до подбородка меховым одеялом, причесали волосы. Сигерд хотел бы помнить ее другой — ласковой, веселой, желанной, но запомнил истерзанной страдалицей в залитой солнечным светом комнатке. А потом повитуха протянула ему сверток. Он развернул его бездумно, тупо поглядел на ребенка — крупного крепкого мальчика, на головке курчавились темные волосы, мутные глаза моргнули и закрылись.

— Богиня подарила Вам двух сыновей, — почтительно сказала повитуха. Сигерд бессмысленно поглядел на нее — дородная деревенская баба, ей не жаль Адельхейд, женщины умирают часто, младенцы — и того чаще. Он с трудом подавил желание ударить дуреху, сунул ей ребенка.
— Прочь, — велел он.
После погребального костра, после тризны и положенных дней скорби жизнь взяла свои права. Старшего сына Сигерд нарек Ансгаром, второго из близнецов — Асвальдом. Он редко брал их на руки. Сперва Ансгар был таким крошечным, что Сигерд боялся сжать его слишком крепко, причинить боль. Асвальд же с рождения был велик не по возрасту и крепок, но Сигерд угрюмо думал — он убил Адельхейд, разорвал ее нутро, так рвался на свет. И Сигерд старался не задерживаться подле плетеных колыбелек сыновей. Нескоро сердце его оттаяло, смягчилось настолько, чтобы вместить в себя любовь к детям. Но себе Сигерд не лгал: его не радовала мощь младшего, подспудно он всегда думал об Адельхейд, которую тот убил, а у старшего брата отнял часть здоровья и сил в утробе. Старейшина Брунна принес дары Праматери и Праотцу. Двухлетнюю пепельно-чалую кобылицу Сигерд обещал еще до похода. Она была гордостью его табунов. Но теперь он даже не стал смотреть на ритуал, отдал жертвенный нож старейшине и под ропот присутствовавших ушел прочь с холма. Праматерь отняла Адельхейд, что еще она пожелает забрать у Сигерда?
Как самонадеян и глуп был, Сигерд понял значительно позже. Ансгар рос медленно и истуга, а Асвальд пил молоко кормилицы жадно и много, был крепок за них двоих. Но когда мальчишкам пришла пора заговорить, Асвальд лишь невнятно мычал, кидался колотить слабого брата, не разбирая ничего, даже если разнимал их сам Сигерд. Глядя в красивое лицо Асвальда Сигерд видел лишь мутный взгляд его темных материнских глаз, в них не было искры разума, Асвальд появился на свет без души, человек без сознания и воли, пустой дом без огня… Сигерд знал — нельзя длить его мучения на земле, следует дать возможность родиться в его роду снова, но медлил. На него с лица полоумного сына глядела сама Адельхейд. За его жизнь она заплатила своей, а он, Сигерд, собирается эту жизнь прервать. И он не смог.
Все учителя Ансгара пытались учить и Асвальда, но тщетно. Младший не научился говорить осмысленно, не знал письма, но зато в драках и упражнениях с мечом и топором равных Асвальду не было. Частенько Ансгару крепко доставалось и он бывал избит младшим братом до полусмерти. Потом сообразил, что тактики у Асвальда нет никакой. Он попросту обрушивает всю свою силу на противника и бьет, пока не сломает кости, не раскроит череп или его не оттащат прочь. Ангсар научился ловкости и уверткам, кружил ужом, не подпуская брата для удара. К тринадцати годам Ангсар был высоким и худеньким, а Асвальд выглядел взрослым мужчиной с разумом трехлетнего младенца. И как бы ни дрались братья, но именно в Ансгаре младший искал утешения, только Ансгар мог успокоить его и говорить с ним, мешая отдельные слова и жесты. Никто в целом мире не понимал их двоих. Никто до тех пор, пока в Брунне не появилась Стьерра.

— Поедешь с рассветом в Дарнохх, — сказал Сигерд, отпив вина. Обтер короткую седую бороду, испытующе поглядел на Ансгара, но тот лишь покорно наклонил голову.
— Да, отец.

— О… тец… — с усилием повторил Асвальд, растянув рот в ухмылке, радуясь верному слову. — О… тец…
Сигерд поморщился, но смолчал.
— О… тец… отецотецоте…
Стьерра легко, ласково тронула Асвальда за плечо, погладила, и тот наконец умолк, чуть успокоенный. Сигерд кивнул ей. Еда не шла ему в горло. Какая-то смутная тяжелая тревога грызла внутри, давила на грудь каменной дланью.

Он оглядел их троих. Его семья, наследники. Все, что останется после. Ансгар — будущий хозяин Бруннейха, но что за вождь из него выйдет? У парня ветер в голове, одни девки. Пожалуй, со временем он остепенится, войдет в силу. Да, устало подумалось Сигерду, всему нужно свое время.

Он перевел взгляд на гиганта Асвальда. Его вечная боль и стыд — не смог сделать должного, и теперь Асвальд — живое напоминание о его собственном малодушии, не мальчик, но не мужчина. Мужчиной во многих смыслах Асвальд не станет никогда. Без Ансгара он погибнет, не взирая на свою мощь и силу в бою. И это тоже тревожило Сигерда. Сыновья никогда не разлучались, и он подозревал, что Асвальд разлуку попросту не перенесет. Стьерра… Ей минуло пятнадцать весной. Красивая непривычной для них северной красотой: тонкокостная и белокожая, но глаза у нее темные, как и волосы, иссиня-черные, как вороново крыло. Стьерре нужно искать мужа, но и это Сигерд откладывал, не хотел отсылать ее из Брунна, из-под родительского надзора и защиты.

Все за столом шло, как заведено, но тоска все нарастала, сжала грудь, не вдохнешь. Он с раздражением оглядел большую дымную залу. Место Хугена пустовало, проклятая птица куда-то запропастилась.

И внезапно разозлившись на ворона, на самого себя и эту неизбывную тревогу, Сигерд встал.
— Ешьте. Я устал.
Ансгар тоже вскочил, как Стьерра ни тянула его за рукав, умоляя молчать. Поглядел на отца исподлобья.
— Отец, я хочу поговорить с тобой.

Сигерд смотрел на сына тяжело и устало. Ведь мальчишка совсем, а думает, что мужчина. Чуть что, вскидывается, как конь норовистый. Юность, глупая-глупая юность! Сигерд как бы в удивлении покачал головой.
— Ну пойдем.


Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори