ВЕРХОВНЫЙ МАР. Леова.

Победоносная армия союзников тащилась по разбитому тракту, растянувшись по узкой дороге на несколько лиг, вслед за пехотинцами везли повозки, щедро нагруженные добром. Были тут северные меха, добротное, тяжелое оружие с лордскими знаками на резных гардах мечей и на щитах, ткани, даже вышитые гобелены из замка Хафф лежали в повозке, небрежно свернутые и пыльные. Впрочем куда ценнее были сундуки, которые охраняли люди мара. В этих сундуках в монетах и слитках было золото и серебро, тяжелые неровные монеты времен короля Эремара и полегче — нынешнего, Лотара. Тут же свалены были кубки и подносы, серебряная утварь из крепости и несколько книг в тяжелой оправе, изукрашенной драгоцеными каменьями. Несколько из них кто-то выковырял острием кинжала, но остальные были на месте. Бальдрик без интереса взглянул на саму книгу: «Песнь о Севере и его королях», фыркнул.

Северяне так кичатся своими правителями, и вот он — мар с Пустоши, взял Хафф и никакой король его защитникам не помог. Где он был, этот король, в Крастене, в своей столице, а сюда, на окраину, он и носа не сунет. «Какую песнь напишут о тебе, король Лотар?» — подумал он и отвернулся, понукая лошадь. Рана, как и предупреждал Руперт, болела, и когда наконец они выехали на Тракт и кони пошли бойчее, у него потемнело в глазах и перехватило дыхание. Рядом оказался Кадван, они переглянулись, и мар сжал зубы до скрежета. Нет у них лишнего дня или двух, теперь нужно убираться с северной земли и поскорее, а его армия, нагруженная добром, и без того движется слишком медленно.

— Тебе нельзя ехать верхом, господин, — заметил Кадван, но Бальдрик отмахнулся от него. Оба они подумали о последних повозках в хвосте, на них везли раненых домой, и мар знал, многие из них умрут в пути, и для них не будет погребальных костров. Среди простых воинов, в том числе его собственных людей из Дромахэра, там были и знатные, как сын мара Киирха Ольфрик. Он был совсем плох, глубокая рубленая рана от северного меча, убивала его, а тряска в пыльной повозке и зима убивали его еще вернее.

Нет, мрачно подумалось мару, — я ТАК не поеду!
На второй день они снова проезжали деревню, шел снег и припорошил тела крестьян, которые никто не потрудился убрать, лежать им теперь до весны, когда сюда придут живые, быть может из Хаффа, если раньше до них не доберутся звери. Одичавшие деревенские собаки при приближении всадников по-волчьи завыли. Вигго наклонился из седла, хлопнул рукой по плечу Осберта.

Детина шел пешком за его лошадью, когда кони переходили на рысь, отставал, но потом неизменно оказывался подле даннотарца, едва в рот ему не заглядывал. Кадван ждал, что ублюдок убьет дурачка, но тот забавлялся щенячьей преданностью Осберта до нынешнего дня.
— Ступай домой, Осберт, — велел Вигго, и лицо детины скривилось, вот-вот заплачет.
— Вигго — мой друг, хочу с тобой!
— Ты не можешь поехать со мной, иди домой!

Воины, прошедшие не одну кампанию, еще несколько дней назад убивавшие северян безо всякой жалости, сейчас притихли и смотрели едва ли не с ужасом, как Осберт ковыляет к дому. Вот он вошел внутрь, дверь, покосившаяся на одной петле, хлопала на ветру. Через минуту Осберт вышел на порог, прихрамывая, как будто ноги не держали его, дошел до лошади Вигго. Тот так и сидел в седле, странно улыбаясь.
— Чего тебе? Иди к сестре, прочь!

Но детина с неожиданной силой вцепился в стремя, поглядел на даннотарца, в глазах его стояли слезы.
— Пойду с тобой, — проскулил он.
— Ну хватит уже, — рявкнул мар, разгневанный очередной заминкой. Двинулись вперед кони и обозы, пешие воины заковыляли дальше к Перевалу. Осберт держался за стремя и бежал рядом, Вигго в бешенстве пнул его сапогом, Осберт упал на колени и так и остался на земле, раскачиваясь на ветру. Всадники объезжали его, обходили пехотинцы, как вода обтекает камень на дне ручья.

А потом деревня скрылась из виду, а впереди проглянули черные верхушки Шуттеркрона.
Когда армия мара спускалась в долину Тей, Ольфрик умер. Речи быть не могло о том, чтобы предать его огню здесь, и печальная процессия собралась везти его домой, в Киирх. Теперь армия рассыпалась, мар Эсса вел своих людей в Дорнохх, другие мары отсюда, с Перевалов, тоже направлялись в родные крепости праздновать победу и пережидать зиму.
— Поедем в Киирх, — лицо Бальдрика все посерело, глаза запали, но он упрям.
— Пусть говорят о моей победе и щедрости к моим союзникам, да, едем в Киирх, Кадван. Помоги мне, — морщась, он садится в седло, трогает поводья. Люди Эссы скоро скрываются в снежной пелене, а Бальдрик, даннотарские воины и его армия поворачивают на северо-запад, в земли Киирха.
Когда впереди показывается Киирх, Бальдрику кажется, он промерз насквозь, даже рана так не мучает его. Зима на Севере — лишь прохладный денек, здесь же настоящие лютые морозы и ветра, и мар мрачно усмехается про себя. Северяне бы здесь сдохли, вздумай он повторить его поход и осадить Киирх или Дромахэр.
Торжество победы омрачает плач по Ольфрику, его тело обмыли, одели в погребальные одежды, сложили погребальный костер. Бальдрик тоже рубит молодые деревца для костра, наравне со своими воинами. Пусть этот идиот Ольфрик был слишком неопытен и легкомыслен, что позволил убить себя, но его отец бился рядом с ним, в первой линии. И эту последнюю честь ему оказать необходимо. Старик сам поджигает костер, звенящее, сухое от мороза дерево занимается сразу. Стоя на ветру за стеной Киирха, Бальдрик думает о том, чтобы это все поскорее закончилось, он тоже рвется домой. Но сперва нужно высидеть тризну по Ольфрику.
Ест он и пьет без аппетита, разглядывает низкие своды залы Киирха. Рабыни вносят кувшины с вином, в залу в сопровождении женщин входит девушка, такая же светловолосая, как мар и его сын, садится подле старика и тонкой рукой тоже берет кубок, доверху наполненный вином.
— Моя дочь Леова, — говорит мар.

— Ольфрик был хорошим воином, пусть духи рода примут его и гордятся им там, а мы будем помнить его здесь, — говорит Бальдрик пустые привычные слова, думает, гордится ли его собственный отец сыном или же проклинает там, где оказался ныне. Нет, его осуждение или одобрение больше не довлеют над ним, он сам вершит свою судьбу, и дураки те, кто полагается в этом на богов. Он пьет вино в несколько глотков, опускает пустой кубок на стол, и сталкивается со взглядом удивительно ярких голубых глаз дочери мара, впрочем она тут же отводит глаза, опускает густые темные ресницы и сидит молча. И Бальдрик говорит, наклонившись к нй:
— Мне жаль Вашего брата, он был хорошим воином.

В ее светлых глазах враждебность, она тихо, но отчетливо отвечает:
— Он погиб ради вашей славы, мар, и Вам его не жаль.

Он не находится сразу, как ей ответить, к тому же эта девица права, ему не жаль Ольфрика, тот был недостаточно умел, раз не смог защититься от северного меча, только и всего. Женщины скоро уходят из залы, и мар мрачнеет, спешит тоже откланяться.

Ночевать они остаются в Киирхе, и Бальдрик надеется увидеть дочь мара еще раз до отъезда, но напрасно. В покоях, отведенных высокому гостю, жарко натоплено, в двери робко стучат и в комнату тихо входит рабыня, подарок мара своему гостю.
— Господин…
— Поди прочь, — велит он и оставшись наконец один, раскидывается на постели. Думает о дочери мара. Леова… У нее тонкий стан и оформившаяся грудь, не чета Мирне с ее полудетской фигурой. Леова… Он улыбнулся в темноте.
Наутро они едут в Дромахэр, Бальдрику нужно решить вопрос со своим вероломным тестем, но все его мысли о светловолосой Леове из Киирха.

Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори