ВЕРХОВНЫЙ МАР. Клятвы и обещания.

Он очнулся, сотрясаемый крупной дрожью, его сжирала лихорадка, и все снадобья Руперта казались мару бесполезными. Он знал, что умрет, но думалось об этом отстраненно, через силу. Сонное молоко унимало боль, но делало его безразличным ко всему окружающему.

Приходил Кадван, молча ходил из угла в угол. Мар хмыкнул.
— Моя жена верно ждет не дождется, когда я умру.
Кадван усмехнулся в усы и ничего не ответил, а если и ответил, то этого Бальдрик не помнил. В беспамятстве он снова был мальчишкой, Теон и Бринн кидали камни, хотя Бальдрик отчетливо помнил: Бринн мертв, он сам убил его… или все же не убил? Увесистый булыжник, запущенный рукой Бринна, угодил прямо в грудь, разом вышиб из него весь воздух.
Тяжело, с хрипом дыша, он очнулся в своих покоях, была ночь, в открытое окно до него долетали звуки крепости, и минуту-другую он тихо лежал, прислушиваясь к ним. Далекое воспоминание о братьях всколыхнуло мутную горечь, которой было отравлено его детство и юность, и ему вспомнилась Клейста, красавица Клейста, мать Бринна и Теона. У нее был тонкий стан и высокая грудь, она носила светлые косы, как корону вокруг горделивой головы.

Будучи юнцом, он даже вожделел ее, недоступную, взрослую. Но сейчас он вспоминал, как привезли в Дромахэр тело Теона, как Клейста вышла во двор, к телеге, накрытой рогожей, и упала на колени, как подкошенная.

Ее плач и проклятия далеко разносились по крепости. Клейста знала, кто убил ее первенца. Потом служанки увели ее прочь, и больше Бальдрик ее не видел.

Она несколько дней не выходила из своих покоев, а после свила из своего пояса веревку и удавилась. По нему самому, когда он умрет, горевать никто не будет. Гердна мертв, Исилд тоже с духами рода… В темноте он улыбнулся своим мрачным мыслям. По крайней мере теперь Исилд с духами его рода, как его жена перед богами и людьми, а значит, они встретятся и в будущей жизни…
Но он не умер. Рана гноилась, от нее горячечный жар расходился по всему телу, отравляя его. Но он был молод и крепок, и даже неумелое врачевание Руперта шло ему на пользу.
Очнувшись, мар увидел у своей постели Эссу. Его верный союзник, мар Эсса сидел, сгорбившись и глядя из-под нависших бровей на плошку, где таяла одинокая свеча.
— Заехал поглядеть, правда ли ты при смерти, как говорят, — беззлобно поддел его Эсса, и Бальдрик рассмеялся хриплым едким смехом, который тут же стих.

Морщась от боли он тяжело перевел дух.
— Мне рано умирать, Эсса.
— Мары предлагают другого командующего, — прямо сказал Эсса, глядя на Бальдрика.

За недели изнурительной болезни тот исхудал, ребра можно пересчитать, посеревшая кожа туго обтянула скулы, запавшие глаза блестят лихорадочным болезненным блеском, но этот упрямец непреклонен.
— К осени я буду на ногах, — хрипит он, силясь сесть в кровати, — передай марам, что ничего в наших планах не изменится. Если мне и суждено умереть, то не сейчас!

Но Эсса коротко качает головой, по-отцовски кладет руку на его худое плечо.
— Нет, сынок, тебе не о походе нужно теперь думать. Езжай в Гленбахат, наш Верховный мар требует тебя. Он жаждет суда за все бесчинства в Гарва-Глейб…

Бальдрик угрюмо молчит, обдумывая новость. Он хорошо понимает Эссу, может статься, их командующего попросту казнят в Генбахате. Но умирать теперь Бальдрик не собирается. Эсса прощается с ним и отбывает к себе, а мар зовет Кадвана. Нужно хорошенько обдумать, как быть теперь.
— Если я обращусь к своему родичу, — даже сейчас лицо Бальдрика кривит ненависть к мару Даннотара, нет, никогда им не быть союзниками!

Кадван отрицательно качает головой.
— Мар ездил в Гленбахат с жалобой.

Бальдрик скрипит зубами от злости и беспомощности, даже встать сам он еще не может.
— Может, не ехать… — нерешительно предлагает командующий. Бальдрик только фыркает. Дромахэр не выстоит против армии Гленбахата и Даннотара, а его родич, демоны его раздери, будет только рад заполучить земли Дромахэра, ежели мятежного мара лишат головы.
— Нет, придется ехать, — раздумчиво говорит мар, — Придется убедить Верховного мара в моей преданности, — в его глазах волчья ненависть, и Кадван понимает, что господин затеял опасную игру, но понимает так же, что Бальдрик прижат к стенке, в западне и будет драться за свою жизнь и землю.

— Через неделю, — хрипит мар, бес сил откидываясь на подушки. — Выезжаем. А пока есть время все обдумать…

Поправлялся мар медленно, злополучная рана постоянно давала о себе знать, и первый раз встать с постели он смог только с помощью Кадвана. Но Бальдрик был упрям. Руперт побелел и заикаясь, еде выговорил, что до осени его господину следует лежать в постели, иначе рана откроется. Мар только рявкнул на него, и в тот же вечер спустился в нижнюю залу. Однако даже он понимал, что не перенесет дороги, не сможет держаться в седле. А время было неумолимо, дни стали холоднее и короче, лето было на исходе. До назначенного отъезда в Гленбахат оставалось все меньше времени. Мар был угрюм и молчалив. Частенько теперь Кадван заставал его в одиночестве за высоким столом, его господин сидел, не притронувшись к еде или элю, постукивал исхудалыми пальцами по рзной столешнице в глубокой задумчивости.
— На этот раз я поеду с Вами.
Мар глянул на своего командующего и согласился.
— Да, возьми воинов поопытнее.

— Не расценит ли Веерховный мар этот как жест неповиновения?
Бальдрик смотрит на него расширенными от постоянной боли глазами, мрачно усмехается.
— Если нас ждет смерть, то за нее Гленбахат заплатит многократно.


И вот наконец кортеж, более похожий на небольшую армию, выезжает за ворота Дромахэра. Мирна, придерживая разбухший живот руками, смотрела на всадников из окна своих дальних покоев. Ее охватило волнение, смешанное с радостью и облегчением. Она боялась желать смерти своему мужу, но тогда она освободиться. И Мирна возблагодарила богов за то, что владетель Дромахэра уезжает, за то, чтобы суд Верховного мар был справедлив и скор.

До Гленбахата они едут медленно, берегут лошадей, а больше всего — господина. Дорога и без того вымотала и изнурила мара, лицо его бескровно, губы плотно сжаты в полоску, то и дело их дергает гримаса боли. К неудовольствию Кадвана, Вигго тоже здесь, его пожелал взять сам господин. И Кадван не мог ничего поделать. Пожалуй, только Вигго и чувствует себя вольготно, ухмыляется, всее ему ни по чем. Остальные же едут молча, настороже. Все понимают, из Гленбахата можно и не вернуться.
Их встречают перед воротами крепости стражники с гербом Гленбахата на стяге, шумно хлопающем на ветру. И так, в кольце воинов, они и въезжают в крепость. В большую залу Гленбахата пускают только их троих — мара, Кадвана и Вигго, оружие, добротные ценные клинки, пришлось отдать. Скрипнув зубами, Бальдрик молча кладет на лавку свой боевой топор и короткий меч, и уже безоружных, их провожают к высокому столу, за которым сидит Верховный мар Пустоши Морхед. Он молод, немногим старше Бальдрика, такой же темноглазый и темноволосый, сцепляет пальцы, унизанные перстнями, сдвигает брови, глядя на своего мятежного мара.
Боль мешает Бальдрику выпрямиться, но он делает это, стоит неподвижно, прямо глядя на Морхеда.

— Мар Бальдрик, на тебя поступила жалоба. Ты это знаешь?
Бальдрик ухмыляется по-волчьи.
— Мой родич, мар Даннотара, полагаю?
— Это так, — соглашается Морхед, смотрит на мара с любопытством.
— Мар таит на меня обиду, — просто говорит Бальдрик.

— За что же?
— Считает, я плохо обращаюсь со своей женой, — немыслимо, но Бальдрик улыбается, не понять, то ли насмешливо, то ли искренне, но Морхеду это, похоже по душе.
— И его обвинения не праведны?
Кадван весь подбирается, по привычке кладет руку на пояс, но перевязи с оружием там нет. Бальдрик пожимает плечами, не протестует, но и не соглашается. Морхед ждет долго, потом хмыкает.
— Это мятеж, мар Бальдрик, мятеж против твоего законного господина. За это полагается смерть.

Бальдрик смотрит на Верховного мара и на губах его бродит легкая ухмылка.
— Я бы убил мятежников, господин, — только и говорит он. Морхед тоже усмехается.
— Твои владения граничат с Перевалами?
— Да.
Верховный мар что-то для себя решает, но никому в этой зале не понять, куда качнется чаша весов.
— Значит, ты предлагаешь казнить смутьянов? Или, может, только зачинщиков?
— Это было бы разумно, господин. Но убить тебе придется не только меня, а всех мужчин в Дромахэре. Это добрые воины и они готовы умереть.

Морхед смотрит на мара, потом на своего советника, что стоит подле кресла.
— Мне нужны хорошие воины на границе с Севером. Мар Бальдрик, ты не приносил мне клятв в верности, сколь я помню.
— Нет, господин.
В залу поспешно вносят меч Бальдрика, слуга протягивает его мару.
— Клянись на мече, мар. Ты знаешь, эти клятвы самые надежные.
И Бальдрик клянется, спокойно и отчетливо выговаривает обещание служить Верховному мару, соблюдать законы Пустоши, не поднимать меча против союзников своего господина. Клятвам этим нет конца.


— В Гарва-Глейб сожжены три деревни, — напоминает Морхед. — За них ты заплатишь золотом, мар.
И с этим тоже приходится смириться. Золото нужно Бальдрику для похода, но теперь и поход под угрозой. Верховный мар ясно дал понять, что на своей земле распрей не потерпит.
— Кроме того люди, которых вы захватили, должны быть освобождены, — Верховный мар улыбается, но Бальдрик не обманывается, это улыбка превосходства и власти, но никак не дружеская.

Однако спорить Бальдрик не стал, соглашаясь со всем, что требовал мар.
— А теперь ешь и пей, мар! Будь моим гостем! — Приносят лавки, ставят к столу, и слуги вносят еду. Бальдрик жадно пьет вино, его мучает нестерпимая жажда, сжигает унижение, с которым ныне приходится смиряться. За столом он почти ничего не ест, исподлобья смотрит на Верховного мара, его советника Галахада.
Потом в залу входит жена мара, рассеянно глядит на гостей, отпивает вино из своего кубка. Лишь на мгновенье ее ясные васильковые глаза останавливаются на нем, безо всякого интереса скользят дальше, она говорит что-то Галахаду.

Да и Бальдрик на женщин тоже не смотрит. Он думает о войске мара Эссы, о воинах родича, обо всех, кто готов был примкнуть к нему, сжимает зубы до скрежета. И куда больше раны его терзают едкое унижение и злость.


Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори