ВЕТЕР СЕВЕРА. 82. Сэсси

СИРИН.
Нашу дочь нарекли Сесилией, в честь нашей тетки, Сессили Гленкирк. Эмрис сам выбрал ей имя, и я не стала спорить. Сесилия, моя маленькая принцесса Драгрейн. Все, кто видел ее, в один голос говорили, что она — красавица. Жестокосердые боги, давшие ей эту красоту, забрали здоровье!
Она спит в своей колыбельке тихо-тихо, изредка вздрагивает, взмахивает сжатыми кулачками.

Она почти всегда лежит на боку, и я часто боюсь, что она задохнется, уткнувшись лицом в подушки, поэтому их из колыбельки убрали. И сейчас, пока она спит, я гляжу в ее личико, совершенное какой-то пугающей красотой, отрешенное. Когда моя дочь открывает глаза, он глядит прямо перед собой, не смеется и не агукает, как делают младенцы, как делал Дом.

Я тихонько глажу ее кончиками пальцев по бархатистой щечке, и она плаксиво кривит губы, плачет почти бесслезно. Она не любит прикосновений, не успокаивается, если ее взять на руки или баюкать. Поначалу я думала, это из-за горба, ей больно. Но лекарь ощупывал ее вдоль и поперек, вертел во все стороны, и под его ловкими пальцами она не издавала ни звука. Эмрис с хмурым лицом ждал его вердикта.
— Принцесса здорова, кроме этого, — говорит наконец лекарь.

Эмрис смотрит на него с надеждой и каким-то отчаянием. Теперь-то он понимает, каково это — бояться за свое дитя, беспомощное, больное дитя! Мне его не жаль, я могу думать только о дочке.
— Ты можешь что-то сделать?

— Члены младенцев еще не закостенели и мягкие, но, Ваша Милость, я никогда не слышал, чтобы люди излечивались от таких …
Уродств, — хотел он сказать, но промолчал.

— Попробуй, — требовательно говорит Эмрис. Он никак не желает смириться, что наша дочь такая.

— Да, Ваша Милость.
Что еще он мог сказать, если видел, что король страстно желает выздоровления своего дитя!


В Рутвернский дворец потянулась вереница всевозможных лекарей и знахарей, они ощупывали Сесилию, как тряпичную куклу, заглядывали и в нос, и в рот, советовали крепче спеленывать ее, и моя девочка заходилась плачем, когда ткань слишком плотно перетягивала ее члены. Ее приматывали к дощечке, и она орала что есть мочи, пока не охрипла. Ее пытались поить снадобьями для роста и снадобьями для умерщвления «отростка», как лекари называли ее горб. Королевский лекарь отвергал одну безумную идею за другой, и хотя бы за это я была ему благодарна. Однажды, когда ее ручки, ножки и горб массировали, а она кричала не своим голосом, в комнату вошел Эмрис, и такой у него был вид, что няньки тут же отошли от Сесилии.
— Хватит! — рявкнул он, забирая у них младенца. — Выйдите прочь! Все вон!
В итоге Сесилию оставили в покое, но теперь она панически боялась прикосновений, кричала до хрипоты и билась в чужих руках, успокаиваясь только в своей колыбели, под мерное, не слишком сильное покачивание. Это было мучительно, ибо мне хотелось прижимать мое сокровище к груди, защищать ото всего злого мира, но я не могла уберечь ее от проклятия Драгрейнов. Прошло несколько месяцев, когда я заметила неладное. Сесилия никогда не смеялась, не интересовалась ни игрушками, ни песенками, что пели ей няньки и я сама, ни яркими бусинами, подвешенными над колыбелью.

Она спокойно и сосредоточенно перебирала ручонками в воздухе, но не улыбалась мне или Эмрису, когда он брал ее на руки, несмотря на ее сопротивление. Взгляд ее ярко-синих драгрейновских глаз был рассеянным и далеким. Лекарь наш сперва решил, что Сесилия слепая, но мы быстро убедились, что наша девочка прекрасно видит, и видит как будто то, чего нет на самом деле. Сесилия словно живет в ином мире, который лишь соприкасается с нашим, но чужд ему.

Мне было страшно, казалось, что она такая, потому что будет с нами недолго. Я не могла до конца успокоиться, несмотря на все уверения лекаря, что она здорова, сердце ее бьется сильно, кожа розовая, она не задыхается, не бьется в судорогах. Но сердцем я чуяла, что-то не так.
Эмрис каждый день приходил в детскую, сидел над колыбелькой, пытаясь вызвать у нее интерес к подвескам или ярким лоскутам ткани, и все тщетно. Невзирая на недовольство дочери, он вынимал ее из колыбельки, брал на руки и так и ходил с ней по покоям, подносил к окну, за которым вовсю цвела буйная скоротечная весна.
— Посмотри-ка, Сесилия, это птицы…

Она смотрела мимо своими яркими бессмысленными глазами, молча вырываясь, но Эмрис не сдавался.

— Сесилия… Моя принцесса Сэсси…
В эту минуту она вдруг посмотрела прямо на него, Эмрис даже замолк на полуслове.

Впрочем тут же взгляд ее снова стал рассеянным и она принялась вырываться с удвоенным упорством. Эмрис положил ее назад в колыбельку, долго стоял, наклонившись над ней, а когда обернулся ко мне, глаза его блестели и в них была мука, беспомощность, решимость.


Мы стояли друг против друга, и мне показалось, еще мгновенье, и он обнимет меня. Что-то во мне рванулось ему навстречу, Быть может, его вид с нашей дочерью на руках пронзил мне сердце, но вот сейчас, в эту секунду я готова была забыть наше прошлое и наши грехи.

Но Эмрис только коротко поклонился мне и тихо вышел из покоев.


ЭМРИС.
В покоях короля было тихо, так тихо, что с улицы через распахнутое окно доносились голоса стражи, собачий лай, шелесты и звуки ночи. Эмрис Драгрейн стоял, по привычке заложив руки за спину, сгорбившись, как от непосильного бремени. Состояния Сэсси не скрыть ни от лордов, ни от народа. Пока никто вслух не произнес ни слова про проклятие, но сам Эмрис мыслями все возвращался к той минуте, как повитуха подала ему дитя, как он увидел увечье ребенка. И чувство беспомощного гнева, и боли, и отчаяния меньше не становилось, просто Эмрис запрятал его далеко-далеко, не показывая при Сирин, при дворе, даже при своем друге-лекаре. Только сейчас он отпускал их, и они терзали его, подобно голодным псам. Сейчас он не был королем Севера, а лишь отцом, чей долгожданный ребенок болен и никогда здоровым не станет.

У Сэсси горб, пока не слишком заметный, ее худенькие лопатки странно изломаны, приподняты, будто у птенца, который никак не может расправить крылья. И — это понимание далось куда болезненнее — Сэсси не в себе. Она ведет себя не так, как должны младенцы. Сам-то он понятия не имел, как ведут себя дети, но по Сэсси сразу видно, до чего она особенная. Иногда, когда он глядит в ее далекие, нездешние глаза, его самого пробирает озноб. А иной раз ему кажется, там, под этой увечной оболочкой и за гладью драгрейновской сини глаз, прячется его настоящая Сэсси, здоровая и смешливая, какой была Сирин в их общее детство. Мысли эти кружат, как стая ворон над Рутверном, не принося ни облегчения, ни утешения. И потому король почти не удивился, когда с ним снова заговорили его тени.
— Тебя можно поздравить, брат? Прелестная девчушка, вырастет в настоящую красавицу… если б не ее горб!
Эмрис устало прислонился к стене, вглядываясь в темноту покоев, но, конечно же, ничего не увидел.
— Тебя нет. Ты просто никчемный голос…

— Скажи-ка, Эмрис, тебе уже приходила мысль, что лучше бы она не родилась? — с обманчивым участием спрашивает голос. Король стискивает зубы до скрежета, шумно выдыхает воздух, прежде чем ответить… самому себе?
— У самого-то кишка тонка покончить с этим, да, братец? Это не так легко, как с моим ребенком? Жалеешь ее? Или, может, даже любишь?
— Молчи!

— А то что? Кто-то должен сказать тебе правду. Твоя обожаемая принцесса Драгрейнов — полоумная уродка, и даже ты не сможешь защитить ее от этого мира. Лучше убей сразу. У тебя твердая рука, ты в этом поднаторел, братец.
Король рычит, как раненый зверь, замахиваясь кувшином со стола, и голос осыпается брызгами стекла на ковер. Государь Севера оседает на пол, на колени, расширенными глазами глядит на свои руки, те самые, что убили другого младенца в колыбели, которые сегодня днем качали Сэсси, обнимая надежно и крепко…


Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори