ВЕТЕР СЕВЕРА. 1. Сирин.

Дорогие друзья, да начнется история) События в «Ветре Севера» происходят после «Проклятой королевы». Сирин и Вирджил — ее внуки и над ними тоже довлеет проклятие хальдми Моррейн. Сейчас правит второй сын Иллеаны-Эйдин Реймар (популярное на Севере имечко), и королева Виллоу, которая некогда своими руками подарила власть своему мужу. Позади осталось тревожное для Харвеллов время краткого правления короля Домерика. Но ничто не забыто. Не забыл и король, что его жена, пусть и против воли, состояла в связи с его братом. Чудом в таких условиях появился на свет их первенец Вирджил, которого ныне за глаза зовут принцем двух королей… Столицу после трагической смерти Домерика перенесли в Рутверн-на-реке. А теперь начнем историю, рассказанную младшей дочерью короля, сестрой короля и женой короля Сирин Драгрейн...

Ветер Севера
Спой мне о доме моём
Что посмела забыть…


— Скорее же, госпожа! — Марианна, моя подруга и наперстница, едва ли не приплясывала на берегу от нетерпения, пока я, отфыркиваясь от ледяной воды, широкими гребками плыла к берегу.

Выбравшись на траву, я отжала темные волосы, и Марианна взвизгнула, отпрянув от меня, когда я обрызгала ее холодными каплями.

Она подала мне сорочку, отвернулась, разглаживая складки на моем небрежно сброшенном на землю платье, пока я, стуча зубами, натягивала рубаху.
— У вас губы посинели, — неодобрительно сказала она, помогая мне шнуровать платье и убирая тяжелые мокрые косы с моей спины. — Вот заболеете как раз накануне возвращения принца…

Сама Марианна, хоть и была всего на два года старше меня, разумно отказалась купаться в холодной реке. Меня же с утра сжигало нетерпение, я не знала, чем занять себя и к полудню у меня пылало лицо и я чувствовала, что задыхаюсь в стенах Рутвернской крепости. Марианна все выговаривала мне, продолжая ловко приводить в порядок мой наряд, и нас обеих захватывало волнение. Сегодня, сегодня! — выстукивало сердце. Я не видела тебя целую вечность, шесть месяцев! Весь последний год твое поведение причиняло мне непрестанную боль. Ты то сторонился меня, грубил и избегал, то снова становился прежним моим обожаемым братом, ласковым и заботливым, и в такие дни я готова была сделать все, чего бы ты ни пожелал, лишь бы ты снова не отталкивал меня. Ты на пять лет старше меня, и был первенцем родителей, долгожданным закреплением их брака, хоть и появился на свет в тяжелое время. После у матушки было еще четверо детей и все они рождались мертвыми. Поэтому когда в старом Рутвернском дворце появился младенец в сопровождении кормилицы и нескольких вооруженных воинов, никто ничего не сказал. Но мутная волна самых невероятных и грязных сплетен поднялась тогда вокруг нашей семьи. Самые злые языки говорили, что младенец — бастард короля, отчаявшегося получить от своей жены еще живых детей. Будто бы мать ребенка умерла родами или того хуже — мальчишку забрал у нее венценосный отец, чтобы держать подле себя, если вдруг с его первенцем что-то случиться… Так это было, или нет, но его нарекли Эмрис, в честь погибшего в младенчестве нашего дяди, и король даровал ему титул лорда Гленкирка. Эмрис Уэллен стал сперва «еще одним сыном короля», а потом и ближайшим другом его первенца. Королева ни словом, ни взглядом не выказала недовольства или гнева, быть может, потому, что к тридцати годам она превратилась в измученную родами и потерями, изнуренную горем поблекшую женщину. Поэтому когда она носила меня, ни на что не надеялась. В народе говорили, что род наш проклят и закончится на Вирджиле, что живое дитя королева ни за что не родит. Однако назло всем наветам королева Виллоу произвела на свет здоровое дитя, которое не только не умерло в первые минуты, но и росло здоровым и крепким. Единственные ее огорчением было то, что дитя это — всего лишь девочка. Меня нарекли Сирин, что на древнем северном языке значит «жизнь». Ты же с первом минуты моего появления не был разочарован, ибо девчонка не представляла угрозы для твоего положения и не могла быть соперником. Может быть, поэтому ты привязался ко мне и полюбил. Я же любила тебя, кажется, с самого начала, ты стал средоточием моей жизни, моим примером. Мать была ко мне нежна и заботлива, но здоровье ее подорванное многократными родами и тревогой о здоровье выживших детей, не позволяло ей заниматься мною. Отец же и вовсе сдал меня на попечение нянек и наставниц. Только ты и Эмрис были моими ближайшими друзьями, единственными, кто относился ко мне с участием и теплом. Особенно ты… Вскоре все привыкли к тому, что мы трое неразлучны. У всех, кто видел нас вместе: одинаково светлокожих и темноволосых с одинаковой синью глаз дома Драгрейн, не оставалось сомнений, что мы — королевские дети. Эмрис был похож на тебя, даже больше, чем я хотела признать. Мне же сходство это казалось не большим, чем сходство бледной луны и сияющего солнца. И я тянулась к этому солнцу, совсем не думая о том, что могу сгореть в его лучах. Любимейшими моими часами были те, когда у вас бывали занятия по чтению или каллиграфии. Я рано научилась писать и читать, большей частью ради того, чтобы разделять это время с вами. Положение младшего ребенка и девочки давало мне больше свобод, чем было у наследного принца, и я частенько сбегала с уроков, забиралась по замшелой полуосыпавшейся лестнице в восточную башню Рутверна. Она была заброшена еще при нашем деде и стала нашим с тобой убежищем. Мы могли провести там часы и даже если нас хватились слуги или твои учителя, найти нас они все равно не могли. Я таскала туда с кухни сладости, мясо и свежий сыр, ты приносил кинжал, новую перевязь с вышитыми ножнами и убитых из лука диких голубей.

Когда тебе исполнилось девятнадцать, а мне четырнадцать, ты принес книгу с картинками. На них были изображены прекрасные дамы в нарядных платьях и мужчины, воспевавшие их красоту и добродетели. Помнится, мне удалось раздобыть кувшин крепкого вина, и мы выпили его вдвоем. Потом я уселась на каменный под в башне, а ты положил голову на мои колени, рассеянно декламируя строки из книги:
Любви напрасно сердце ждет,
И грудь мою тоска щемит!
Кто более всего влечет,
Та менее всего сулит…

Ни жив ни мертв я. Не грызет
Меня болезнь, а грудь болит.
Любовь — единый мой оплот,
Но от меня мой жребий скрыт, — Лишь ты одна сказать могла,
В нем гибель или благодать.
Затмила мне весь женский род
Та, что в душе моей царит.
При ней и слово с уст нейдет,
Меня смущенье цепенит,
А без нее на сердце мгла.
Безумец я, ни дать ни взять!..

Мои пальцы заблудились в твоих темных, чуть вьющихся волосах, полузакрыв глаза, я слушала твой голос, тихий, чуть насмешливый над самим собою и той прекрасной, кому посвящены были эти стихи. Потом ты приподнялся на локте, поймал мою руку и прижал к губам.
— Кажется, я влюблен, Сирин, — заговорщицки прошептал ты, и я невольно покраснела от важности твоей тайны и смутной зависти, ибо ты был мужчиной и уже взрослым мужчиной. Но больше всего я завидовала той женщине, которую ты полюбил…

Вскоре после этого отец отослал тебя надолго в Приречье, и эти месяцы показались мне вечностью. Я вполуха слушала учителей изящной словесности и письма, ошибалась в фигурах танцев и в языке. Мой мир потускнел, и я ждала, когда ты вернешься. И даже Эмрис не мог развеселить меня, хотя я понимала, что ты был средоточием и его мира тоже, и тоскуешь ничуть не меньше…

Марианна едва успела разобрать мои волосы и переплести их, как из-за деревьев маленькой рощицы неподалеку показался Эмрис.
— Ты готова, Сирин? Пойдем скорее, они уже едут!
Едут! Сердце мое выпрыгивало из груди, щеки пылали. Я припустила бегом, путаясь в подоле платья. У рощицы были привязаны наши лошади, Эмрис подсадил меня, потом Марианну, которая ехала со мной, держась обеими руками за мою талию.

Кивнув нам обеим, Эмрис пришпорил своего коня. Я бы пустила свою кобылку Ирис галопом, но Марианна крепко вцепилась в меня. В досаде я обернулась. Разве она не понимает! Я готова была идти пешком, бежать в крепость, но вместо этого осторожно тронула поводья и Ирис пошла неширокой рысью.

Когда мы наконец въехали в ворота, там царила праздничная суматоха. Должно быть, ты уже во дворце, я увидела взмыленных коней, которых помощник конюха вел на конюшню. Я взбежала по ступеням, пронеслась по коридорам. Двери каминной залы были открыты, я увидела отца и матушку, она взглядывала на тебя и то и дело словно невзначай касалась тонкой рукой твоего плеча или рукава рубашки, словно желая удостовериться, что ее ненаглядный сын наконец дома.


Первым меня заметил Эмрис, легонько толкнул тебя в бок, и ты наконец тоже посмотрел на меня. Теперь, оказавшись так близко к тебе, я оробела, стала неуклюжей и глупой. Я смотрела на тебя, ревниво замечая все перемены, что случились за эти долгие-долгие месяцы. Ты показался мне выше и шире, чем я запомнила, волосы твои чуть отросли, но лицо было гладко выбрито, в ярко-голубых глазах плеснулась та же Драгрейновская синь, что была и в моих, и в глазах Эмриса. Милостивые боги, ты был таким взрослым, таким красивым! Самым красивым мужчиной Севера!


Я просто любовалась тобой, минуту мы глядели друг на друга, я уже хотела поприветствовать тебя чопорно и вежливо, но тут ты шагнул ко мне и обнял, на миг оторвав от пола.
— Сирин! Как ты выросла! — шепнул ты мне в макушку, и я покраснела еще больше.


Потом ты поставил меня на ноги и день пошел своим чередом. За столом ты рассказывал о своей поездке на Рейн, через земли Приречья и вольных городов. Ты говорил уверенно, с превосходством человека, кто по праву будет владеть величайшим государством материка, и я, и Эмрис, слушали тебя, втайне завидуя, ибо пока ни он, ни я не выезжали от Рутверна дальше, чем на десяток лиг.

Принесли третью перемену блюд, ты говорил с отцом и я поразилась, что ты больше не ищешь его одобрения или похвалы, будто каким-то удивительным образом эта поездка изменила тебя и ты стал ему ровней. Но иногда ты бросал на меня короткие взгляды и улыбался. И улыбка эта согревала мне сердце.



Смотрите больше топиков в разделе: Кукольные фотоистории и сериалы: комиксы, фотостори