Без свидетелей (ч. 5, 6)

Окончание незаконченной повести

Глава 6

А дома оказалось, что он заболел. Стоило ему переступить порог, как то ли от контраста с уличным морозом, то ли от того, что впервые за эту жуткую неделю оказался в теплой квартире, а не в товарняке, на вокзале или в КПЗ, он внезапно сдулся и обессилил. Айка провела его на кухню – оба были голодные – и, пока она делала бутерброды, Димку развезло окончательно.

— Ты чай будешь или кофе? — она обернулась и увидела, что ее новый друг навалился на стол тяжелым мешком и спит, как убитый.

— Э-э-й! – она потрясла его за плечо, но он не реагировал.

Пытаясь разбудить, она легонько похлопала его по щеке. Горячая. Айка приложила ладонь ко лбу: да он кипяток! Только этого ей и не хватало для полного счастья! Парень заболел.

— Эй, воробушек, просыпайся! – она качнула его пару раз за плечо, но он не отозвался.

— Да ё-пэ-рэ-сэ-тэ! – Айка закатила глаза к небу, обращаясь к тому, кто мог бы поставить ей плюсик в коротком списке добрых дел, принесла из комнаты градусник, просунула его Димке в подмышку и села напротив ждать показания градусника, перекусывая заодно приготовленными бутербродами. Она с аппетитом жевала, рассматривала Димку и соображала, что же ей теперь делать с этим пылающим жаром мальчиком со светлыми кудрями и длинными, как у девчонки, ресницами. «На Есенина похож», — подумала она и усмехнулась: «Ага, а я — Айседора Дункан».

Она заметила его еще в отделении милиции. Топчется неуверенно у окошка дежурного, спрашивает что-то, будто справедливости выпрашивает какой – сразу видно, что в казенном доме впервые. Она докуривала на крыльце сигарету, когда он вышел из отделения и тоже встал покурить. Расчистил ногой окурки и поставил рюкзак на бетонное крыльцо. Чистюля, блин. Но это ей как раз понравилось. Забавно было видеть, как он осматривается, не зная, куда идти. Прям как Илья Муромец перед камнем: налево пойдешь – коня потеряешь, направо пойдешь – голову сложишь, а что там прямо, Айка забыла. Небось, в этот камень и упрешься. В русских сказках всегда так – к счастью только через беды и, чтоб до счастливого конца добрести, нужно сначала всё по полной огрести. Айка с интересом наблюдала за парнем. Есть у нее есть такое хобби — наблюдать за людьми. Понаблюдаешь так незаметно со стороны за человеком, и многое про него понятным становится. А уж как это в ее работе помогает – тут и говорить нечего.

Вот и на Димку она уставилась с интересом. Курит нервно. Рюкзак набит по самое не могу – небось все пожитки с собой носит. Но на бомжа не похож — у тех всегда какой-то угол есть, где они хранят своё барахло. Да и выглядит он для бомжа слишком прилично. Значит, приезжий. Скорее всего на вокзале ночевал, оттуда его под белы рученьки и привезли сюда. Раз спал на вокзале, значит знакомых в городе нет. Непонятно только, зачем он в эту дыру вообще приехал. Уж не счастья пытать точно. Что здесь делать-то? Скорее всего влип по дороге в какую-нибудь историю – вон под глазом синяк желтеется — теперь не знает, куда податься. А парень-то вроде нормальный. И симпатичный. Главное – нет в нем быкости. А то сейчас парни какие? Цепи, мышцы и походняк, как у псов бойцовых. Только скомандуй «фас» — порвут в клочья, как Тузик грелку. И все крутые. И весь мир им должен. Сколько таких сейчас!

Хорошо бы еще голос его услышать. Интонации и речь очень даже занятная штука. Ведь бывает как – с виду человек вроде приличный, а как рот откроет, так сам себя и выдаст с потрохами. Надо бы этого парня окликнуть и посмотреть, как он обернется и что скажет. Первая реакция, особенно неожиданная, — самая естественная, а потому и самая важная. С этим вообще вышло забавно. Она позвала его, он обернулся, и взгляд у него такой смешной стал: сначала – вежливо-растерянный, а потом — по нарастающей – удивленный и восхищенный. Приятно это. Давно на нее так не смотрели. Обычно смотрят как на кусок мяса. Жадно так, вожделенно. Потом мясо съедят, голод утолят и отодвигают ее, как грязную тарелку. А у этого мальчика взгляд с уважением. И говорит он по-человечески, без быкости и матюков. Нормальная душа в нем чувствуется, без коррозии еще. Только вот что ей теперь делать с этим больным мальчиком? Пожалела на свою голову.

Температура оказалась под сорок.

— Хорошенькое начало Нового года, — она решительно растолкала Димку. – Давай, Есенин, вставай! Заболел ты, пойдем в комнату на диван.

Димка разлепил веки — в голове шум, в глазах — муть, как в целлофане — послушно встал и, волоча тяжеленные, будто мокрым песком набитые ноги, добрел с ее помощью до дивана и рухнул бревном. «Да-с», — только и сказала Айка, глядя на бездыханное тело. Она вернулась на кухню приготовить уксусную воду. Уксусная вода собьет температуру лучше всяких лекарств. В детстве, когда она болела, татарская бабушка по матери всегда растирала ее такой водой и поила травяными отварами, а русская бабушка по отцу пичкала таблетками и малиновым вареньем. От общих усилий Айка выздоравливала, но каждая бабка считала, что именно ее лечение помогло. А вот дочке ее ничего не помогло. Умерла от ОРЗ в четыре месяца. И это на пороге двадцать первого века! Крошечка, ангелочек, кровиночка синеглазая… Чем ее только не пичкали, не кололи и не растирали – ничего не помогло. Такая вот беда.

Она ловко раздела Димку, и, обтирая уксусом, все ворчала и причитала под нос:

— И что ж мне так с мужиками-то не везет. Как нормальный попадется, так то больным, то безработным, а то и вовсе мертвым сделается. Да лежи уже ты, стесняется он, навидалась я красоты этой, — отмахивала она руки Димки, стыдливо пытавшегося прикрыть свою наготу.

— Значит, что у нас получается, — прикидывала она вслух, — Сегодня новый год – никто к тебе не придет, если только за бешеные деньги, а их у меня нет. Завтра – под вопросом. А вот послезавтра я точно приведу тебе своего доктора. Так что ты уж потерпи, воробушек залетный, до послезавтра.

Ночью она уехала на вызов. У проституток, как и у артистов, тоже есть «горячая пора». Только профессия у них разная. И гонорар, несмотря на профессиональный талант, гораздо меньше… А талант у Айки был! Если к ней применить звание, то она народной артисткой была бы. Клиенты ее любят, хотя возраст у нее уже неконкурентный. Она для клиента все — и секс-машина, и психолог, и актриса. А как без этого? Комплексный подход – залог успеха и собственной безопасности. Она в профессии с девятнадцати лет, почти полжизни. Много чего повидала.

Иногда на такого упыря нарвешься, что как на бочке с порохом танцуешь. Вот тут-то психология и пригождается, чтобы незаметно, аккуратно, как сапер на минном поле, нейтрализовать его злобу и агрессию. Только для этого требуется душевное участие. От фальши такие люди совсем озвереть могут. Но у нее есть одна счастливая особенность – в любом человеке, даже в конченом упыре, она отыщет что-нибудь хорошее, зацепится за это хорошее и на другое не будет обращать внимание.

Пару лет назад ей редкостный зверь попался. Гориллоподобный человек. Вернее, лучше наоборот: человекоподобная горилла. Прям с порога схватил ее жестко, перекрутил каким-то борцовским приемом, поставил на колени и волосы на руку намотал, чтоб она даже рыпнуться не могла. Ох она и страху натерпелась. Вот уж где она всю интуицию, все чувства включила, чтобы невредимой остаться.

Найти в нем что-то хорошее никак не получалось. Тогда она представила его себе трехлетним мальчиком – ведь был же он когда-то славным, трехлетним мальчиком, кудрявым, голубоглазым карапузом в складочку? – и зацепилась за эту мысль, как за спасательную соломинку. Только к тому славному малышу, спрятанному в диком звере, и обращалась. Он к ней со злобой, а она с пониманием. Он ее по левой щеке, а она ему правую, с принятием подставляет. И он сломался, почувствовал это непривычное для него, почти материнское, участие и перестал лютовать. Даже постоянным клиентом стал. На хрен ей это, конечно, не надо было, но так уж случилось.

Однажды пришел к ней с котенком. Нашел его, говорит, под машиной. Они ему молочко грели, из пипетки кормили, рот, розовый и беззубый, салфеткой вытирали, а потом трахались, и таким он в тот день нежным был, что и не верилось, что человек этот за убийство срок отмотал, да и сейчас, не моргнув глазом, прибьет любого. Работа у него видите ли такая – бандит он. А где-то месяц назад его грохнули. И ей даже на мгновение стало жаль его. Вернее, не его, а того славного малыша, которого она придумала себе и который так и не вырос в нормального человека. Так что в каждом человеке хоть крупиночку хорошего, да отыскать можно. И он этой крупиночкой, как крохотным зеркальцем, может отражать то хорошее, что еще осталось в нем. Было бы только желание найти ее, эту крупиночку. А то некоторые молодые дурочки думают, что только одного их тела достаточно. Нет, без психологии в их профессии никуда. Без техники и артистичности тоже, конечно. Но с этим делом у нее все в порядке: 6:0 – высшая оценка. Как в фигурном катании.

Димка бредил. День-ночь смешались. Он то проваливался в вязкую темноту, то всплывал в ватную действительность, оглядывал комнату, ища глазами Айку. Чаще всего она подолгу отсутствовала. Но иногда он просыпался и видел, как она, сидя в кресле у окна, что-то вяжет. С небрежно заколотыми волосами, в толстовке и лосинах, серых тапочках-зайцах с вислыми ушами, она стучала-перебирала спицами и была такой домашней и уютной, что с трудом верилось в ее древнейшую профессию. Казалось, вот-вот раздастся в комнате призывно-тоненькое «мама!», она отложит большой ком своего вязания и поспешит на этот детский голосок. Ему нравилось смотреть на нее и он часто, притворяясь спящим, подглядывал за ней из-под полуприкрытых век. Она вязала быстро и сосредоточенно, изредка посматривая в его сторону, и стоило ему открыть глаза, как сразу откладывала вязание, совала ему в подмышку градусник, растирала уксусом, заставляла выпить какой-то отвар или что-то съесть и при этом напускно ворчала: «Свалился же ты на мою голову, воробушек, а то мне без тебя скучно жилось!»

Через день Айка, как и обещала, привела своего доктора. Гинеколога… Димка попытался было пошутить по этому поводу, но Айка строго цыкнула:

— Не ржи! Она знаешь, какой специалист? Камень тебе вместо сердца вставит и стучать его заставит. Ну или, чтобы ты не сомневался в ее квалификации, письку тебе на лоб пришьет – будешь ходить с хоботом, как слон, – громким шепотом пояснила она, пока врач мыла руки в ванной, и Димка уже с уважением посмотрел на вошедшую в комнату женщину, а увидев ее вблизи, не усомнился в Айкиных словах – такая и пришьет, и стучать заставит.

Суровая женщина лет сорока пяти с собранными в тугой пучок волосами, провела по нему длинным холодным взглядом, будто вскрыла скальпелем от макушки до пяток, и чуть скривила узкий рот – видимо, поставила диагноз: нищеброд в гостях у проститутки.

Повинуясь ее жестам дрессировщика, он послушно поднял майку, открыл рот, дал послушать грудь. Она задала пару вопросов, дала пару советов, поставила пару уколов и вынесла короткий вердикт: воспаление легких, антибиотики, постельный режим. Эта сухая докторша напомнила чем-то гестаповку из фильма про Штирлица: белобрысую и вроде бы симпатичную, но такую бессердечную и непроницаемую, что в ее присутствии становилось не по себе. Он слышал, как возле двери Айка рассчиталась с ней за визит. Вот черт, опять за него платит женщина! Когда это уже закончится и он начнет раздавать долги?

Глава 7

Димка проснулся от яркого солнца. Луч пересекал комнату и, кружа в световом потоке невесомую пыль, попадал точно на его подушку, будто кто с неба указывал на него солнечной указкой. Из приоткрытой форточки задувало холодом и от этого особенно приятно было ощущать тепло постели. Из ванны раздавался шум воды — Айка принимала душ.

— Привет! Проснулся? Ну как ты, получше? — Айка, обернутая в полотенце, проскакала мимо него на цыпочках, оставляя на полу мокрые следы, захлопнула форточку: «Брр, холодрыга!», подбежала к шкафу, вытащила по очереди трусики, лифчик, свитер и джинсы, скинула полотенце и стала быстро натягивать вещи.

От неожиданности Димка аж задохнулся. За те несколько дней, что они провели вместе, он ни разу не видел ее обнаженной и сейчас, вдруг увидев, был поражен красотой ее смуглого, крепкого тела. Тяжелые рыжие волосы, сколотые шпильками в пучок, распались, рассыпались по плечам, и солнце запуталось в них, вспыхивая апельсиновыми искорками. Если бы Айка жила в другое время, она была бы Богиней Любви, но она жила в наше время и была ее жрицей.

— Чего молчишь, Есенин? Хреново что ли? — она мельком глянула в его сторону и, наткнувшись на пылкий взгляд, прыснула и задорно подмигнула. — Гляжу, выздоравливаешь, воробушек? Слушай, я дико спешу. У меня тетка в больницу попала, говорят надо срочную операцию делать. Так что я сейчас поеду с врачом договариваться, а то у нее, кроме меня, никого нет. А ты давай поворачивай задницу, я тебе быстро укол поставлю и побегу. Таблетки твои я разложила на столе на кухне, написала какие и во сколько пить. В холодильнике суп и «ножки Буша». Все, давай обнажайся, я за уколом.

На ходу застегивая джинсы, она выбежала на кухню, вернулась со шприцем, с легким шлепком не больно поставила укол, сунула ему в подмышку градусник и умчалась в больницу.

Антибиотики сделали свое дело — температура спала, и на смену ватному беспамятству, в котором он прибывал несколько дней, вернулась неприятная действительность с кучей проблем, от которых никакими лекарствами не избавиться.

Эх, как просто решались проблемы в детстве! Соврешь бывало маме, что заболел, ну там скажешь, что живот крутит, голова болит, да еще и нога вот тоже что-то побаливает в придачу, кашлянешь для убедительности пару раз и, глядишь, не пойдешь в школу. А там, в школе — контрольная по математике. Одноклассники скрипят ручками в тишине, шевелят мозгами, решают задачки, а ты, хитренький и довольный, балдеешь под одеялом — классно придумал свинтить с контрольной. Сейчас мама уйдет на работу, и вообще лафа будет. Делай, что хочешь — весь день впереди! И только совесть свербит тихонько — портит все счастье. Чтобы ее заглушить, начинаешь прислушиваться к своему организму: и вот, вроде как уже и кажется, что в виске что-то стрельнуло, в животе что-то буркнуло, да и мизинец левой ноги ты сильно натер позавчера ботинком, а она же, мозоль эта, болит, зараза! «Хоть и не сильно, но болею все-таки!» — успокаиваешь себя и уже почти с чистой совестью проваливаешься в сладкий сон, уповая на то, что никто не узнает о твоем маленьком обмане. А там, в школе, одноклассники пыхтят над задачками, скрипят ручками… А тебе хо-ро-шо таааак….

Так страус прячет голову в песок, не понимая, что подставляет другое место. Потом или мама врача вызовет, а тот скажет, что ты здоров, или учительница заставит писать пропущенную контрольную. А то вообще и то, и другое случится сразу — и вот ты уже дважды наказан. Да еще и мама подзатыльник отвесит, чтоб не врал ей. Нет, ни у кого не получается уйти от своей контрольной. Жизнь все равно заставит решить все положенные задачки и поставит оценки. Кстати, не всегда справедливые. У жизни, как и у строгой училки, тоже свои любимчики имеются.

Айки не было весь день. Димка шел на поправку, и надо было думать, что же делать дальше. Он сломал всю голову, но так и не придумал ничего путного. Просить Айку устроить его на работу не имело смысла. Кем она его устроит? Сутенером? Или, может, попросит кого-нибудь из своих клиентов взять его на работу? А кому нужен работник, который знает, что хозяин развлекается с проститутками? Ответы были очевидны.

Поздно вечером Димка услышал, как в дверном замке повернулся ключ, в квартиру молча вошла Айка и медленно закрыла за собой дверь. Димка сразу заподозрил неладное: обычно шустрая, она с порога начинала болтать, быстро сбрасывала сапоги, куртку и проходила в комнату. Сейчас же из коридора не доносилось ни звука.
— Айка, это ты? С тобой все в порядке? — Димка, лежа на диване, привстал на локте, изогнулся и увидел, как она, устало прислонившись к стене, медленно оплывала по ней, пока не осела на пол.

Что это с ней? Он откинул одеяло, резко вскочил и тотчас закачался. Стены взлетели к потолку, метнулись обратно к полу и всё закружилось сумасшедшей каруселью. С трудом удерживая равновесие, он схватился за диван переждать адское, до тошноты, вращение, а потом на дрожащих ногах пошел в коридор. Айка сидела на полу, и как сломанная кукла смотрела невидящим взглядом в какую-то точку на стене.
— Айечка, что случилось? — Он тронул ее за плечо, но Айка не реагировала, словно его и не было рядом.
— Да что случилось-то, скажи мне! — он снова легонько потряс ее и сел рядом.

Айка медленно повернула к нему голову, посмотрела куда-то сквозь него и молча вернулась в точку на стене. «Да что с ней сделали-то? Накачали наркотой, ублюдки? Изнасиловали? А можно изнасиловать проститутку?» — совсем некстати мелькнуло в голове. — «Почему она молчит и так страшно смотрит в стену?» Он всерьез забеспокоился:
— Айя, что случилось?
— Тетка умерла, — тихо прошелестела она и у Димки отлегло от сердца.

Тетку он не знал, а вот то, что с самой Айкой ничего не случилось — обрадовало. Он обнял ее и некоторое время они сидели молча. Потом Айка заговорила тихим, безжизненным голосом.

— Тетке нужна была операция. Срочная. Если не сделать, умрет. Врач говорит: «Операция сложная. С раскрытием грудной клетки. Нужны хорошие, дорогие инструменты. С тебя семьсот долларов: за инструменты и мне за работу. Как принесешь деньги, так сразу и начну операцию». Я дала ему двести — все, что у меня было — и упросила начать операцию. Пообещала к концу дня принести оставшиеся пятьсот. «Хорошо», — говорит. Я побежала по знакомым собирать деньги. А у кого они есть-то сейчас, если зарплату унитазами и колбасой выдают? Ни у кого нет. Обзвонила, обежала человек десять. Наскребла триста. Прибегаю в больницу, спрашиваю: «Как тетка?», а он: «Все по плану. К ней нельзя сейчас». Я, дура, обрадовалась: жива значит теть Олечка моя. Отдаю деньги, говорю: «Еще двести завтра принесу», а сама пока не знаю, где их взять. А он: «Да ладно», — говорит, — «сделаю тебе скидку: можешь натурой расплатиться» и тянет ко мне свои руки. Завел в какую-то подсобку и трахнул меня. Главное, он трахает меня, а я думаю: «Его руки только что спасли мою тетку». И даже преисполняюсь благодарности к нему. Потом он говорит: «Я сейчас спешу. Приходи завтра после обеда».

Айка замолчала.
— Вот скотина! — возмутился Димка. — Так а тетя-то жива еще значит была?
Айка, глядя перед собой все в ту же точку на стене, продолжила тем же ровным голосом, словно и не слышала вопрос:
— Я иду себе по коридору, радуюсь, что тетка жива. Она ведь у меня из всей родни одна осталась. И вдруг мне как вдарит в голову: что ж я, думаю, не спросила его, как операция прошла, сколько длилась, как тетка себя чувствует? Обрадовалась, что она жива и все вылетело из головы. Вернусь, думаю, спрошу. Вернулась. А мне медсестра говорит, что доктор только что домой ушел. Я спрашиваю: «А не подскажите, сегодня Проклову оперировали, как ее самочувствие?». А она журнал какой-то полистала и спрашивает: «Это та, которую утром по „скорой“ привезли?» «Да», — говорю. А она смотрит на меня так удивленно, глазами хлопает: «Так умерла ваша Проклова в обед. Прям в палате и умерла. Не было у нее никакой операции. А вам что, никто не сообщил?»

Айка замолчала. Лицо стало жестким. Глаза полыхнули огнем и не было в них ни капли влаги, чтобы погасить его.
— Понимаешь?! Он. Не сделал. Никакой. Операции. — С ненавистью выдавила она каждое слово. — Тетка умерла в час пятнадцать, а он брал деньги, трахал меня и знал, что ее уже нет в живых. Ты можешь такое понять, Дима?! И ведь завтра он спокойно посмотрит мне в глаза, скажет, что операцию не успели сделать, а денег он никаких не брал. Дима, я — проститутка, ****ь, потаскуха, шалава, дрянь, курва. Я — падшая женщина, Дима. А кто он?
— Подонок.
— Подонок, — согласилась Айка. — Тварь бездушная. А я дура безмозглая, которая не спасла тетку.

Айка повернулась к Димке и вдруг злорадно улыбнулась, язвительно спросила:
— А знаешь, что я скажу тебе про твоего добренького Петровича с сортировочной станции?
— Что?
— А то, что он тоже подонок редкостный и тварь бездушная. А ты, Димочка, такой же безмозглый дурак, как и я.
— С чего это ты взяла?
— А с того, что этот Петрович твой обкрадывал тебя: не додавал тебе деньги. Он так со всеми поступает. Весь такой благодушненький, а сам сволочь редкостная, каких поискать! Якобы благодетельствует, а на деле — нагло ворует и мило улыбается. Потому что знает, что ты на птичьих правах работаешь и никуда не денешься. А начнешь возмущаться, так он тебя и этой работы лишит — иди, подыхай в сугробе!

— Откуда знаешь? — От мысли, что его так подло обманывали, Димку обдало жаром. Он вспомнил свою холодную, полуголодную вокзальную жизнь, полную безысходности.
— Я это давно знаю, с тех пор, как ты рассказал, что работал у него. Просто не хотела говорить тебе. Чего уж там после драки кулаками-то махать? Петрович — отец Янки, моей одноклассницы. Он как напьется, так и хвастает, какой он бизнесмен, да как очередного лоха развел.
— Вот ссссволочь, — только и сказал Димка.

Перед глазами встало добродушное лицо Петровича с круглыми, веселыми глазками и красным, как у Деда Мороза, носом. С каким удовольствием он врезал бы ему сейчас по этому самому носу! Носу не Деда Мороза, а алкоголика.

Все внутри клокотало и бесилось. В висках стучала кровь. Начался озноб — видно, снова скаканула температура. Он стянул с вешалки куртку и накрыл ею себя и Айку.

Обессиленные и опустошенные, прижавшись друг к другу, они молча сидели на махоньком коврике в коридоре как два забытых странника, дрейфующих на льдине без всякой надежды в неизвестном направлении. Господи, есть ли ты на свете? А если есть, почему не творишь справедливость? Почему люди такие нелюди?

Смотрите больше топиков в разделе: Болталка и разговоры обо всем: жизнь, общение, флудилка