Стареют детские игрушки или новый взгляд из прошлого на наш мир

Стареют детские игрушки,
Они теперь на чердаках.
Лежат в пыли, как хлам ненужный,
В коробках, в порванных мешках.

Собачки плюшевые, тигры,
Для этой жизни не нужны.
Взрослеют дети, только игры,
Для них наивны и смешны.
И всё равно лукавить глупо,
Они приходят к нам во сне.
Собачки, розовые куклы,
В сознанье где-то там на дне.
А мы друзей своих бросаем,
Но покидая детский мир,
С годами понимаем сами,
Для них остались мы людьми.
Стареют детские игрушки,
Однажды кто-то мне сказал,
Что эти плюшевые души,
С упрёком смотрят нам в глаза.
Они нас помнят, верят даже.
За ними, что вот-вот придут,
Но детство не бывает дважды,
Игрушки нас напрасно ждут. Евгений Ткачев
Самой доброй ночи для вас, мои дорогие. Какая-то ностальгическая ночь сегодня случилась. А все потому, что попался мне вот такой Мишук. Аж сердце захолонуло. Словно сошедший со старых фотографий. С помутневшим взглядом, потерянным в игрушечных боях носом и протертыми от частых обнимашек боками. Мне почему-то кажется, что его хозяином была не девочка, а мальчик. Я прямо вижу его где-то на экране своей фантазии. Со штанишками на лямках, со спущенными чулочками, в ботиночках с протертыми носами. Когда-то белая, но теперь, застиранная солнцем и мылом, рубашонка, готова выползти из штанишек и заполыхать на ветру парусом, несущем мальчонку по пыльной тропинке между колючих кустов крыжовника. Бегущего и зажимающего в одной руке деревянную саблю, а в другой украденную с грядки морковку. Именно из-за нее и мчится он, подгоняемый грозным криком соседа и крапивой, оставившей свой неизгладимый след на том месте, которое нашло для себя приключение. Есть и в своем огороде морковка, и в животе не голодно от схрумканной горбушки, густо посыпанной солью, но загнало на чужой огород чувство очень опасной опасности, щекотавшее пятки и восторженный взгляд совсем взрослой пятилетней девчонки. Теперь, получивший крапивный орден по шаловливой попке, с трудом сдерживающий вопль по поводу несправедливости жизни, мчится шалун в сторону дома. Горит пригоревший зад, глаза наливаются предательскими слезами, но к мамке не побежишь, она еще наподдаст. Дед скажет: «В наше время убегали быстрее», папка пристыдит: «Не ной, как девчонка». Бабка за ухо схватит и побежит разбираться с соседом. Опозорит у всех на глазах. Малыш не понимал фразу «у всех на глазах» и это ему казалось, чем-то болезненным типа бобохи, которая вскочила у него на глазу прошлой зимой. К кому бежать? Один друг только и остался. Вбежал малыш в дом, промчался в комнату и ахнул. Нет друга. Был все время, сколько себя мальчик помнил, столько этот большой и все понимающий и прощающий друг был рядом. Такое отчаяние охватило малыша, что, забыв о том, что он уже четыре года мальчик, а значит, почти мужчина раскрыл рот, готовый испустить рев раненного парохода, но вдруг заметил торчащую из-под вышитого покрывала косолапую лапу. «Родненький» — закричал малыш и нырнул под высокую бабкину кровать. Там, подслеповато щурясь и смешно сморщив потертый нос, страдал уроненный и временно забытый приятель. За свою медвежью жизнь он привык видеть все время рядом с собой мальчика. Видеть, как он подрастает, делает первые шаги, первые шалости; слушать вместе с ним, как мама читает сказки, как папа рассказывает о своей работе; видеть с мальчиком один сон на двоих. По его плюшевой шкурке побежали мурашки, когда малыш, не вспомнив про него утром, убежал на улицу. Но он был готов простить все на свете своему другу, лишь бы не потеряться совсем. Малыш, прижавшись к теплому боку мишки, размазывая слезы и сопли по его многострадальной шкурке, принялся шептать ему на ухо про все свои горести, что накопились у него за долгие четыре года жизни. Что не принимают его мальчишки в компанию, потому что много у него грехов. И назвали его – будущего космонавта девчоночьим именем — Женя, и про то, что «понаехали» они с города на лето, а не живут в деревне постоянно, как порядочные люди. И что заставляет его мама, в такую жару, по городской традиции надевать чулки и ботинки. А из-за ботинок кожа на следах не грубеет, поэтому смеются мальчишки, что он скрипит, пока по камням в речку заходит. Говорят, что он «кисельная барышня». Барышня — это уже обидно, а кисель еще и противно. А чулки все время отстегиваются от пуговки. А застегнуть самому не получается, пальны должны быть, как у мамы или у обезьяны. Правда чулками классно ловить мальков в речке. Однажды он даже поймал пиявку, правда потом она пыталась поймать его и очень напугала. Он подумал, что это гадюка. Но потом натягивать мокрые чулки очень неприятно, ему и сухие-то правильно не надеть. И над папой его смеются. Потому что у него очки, белая шляпа в сеточку и он, чертит только ему понятные чертежи на большой бумаге. Над мамой не смеются, а завидуют, потому что у нее цветы на платье и она цветами пахнет. И ходит в магазин с каким-то «радикулем», куда нормальных продуктов не положить. А еще она загорает в красивом купальнике, поэтому над ней не смеются, а проклинают. А в конце лета за ними приезжает настоящая блестящая машина и все видят, как Женя в матросском ЧИСТОМ костюмчике садится на пахнущее кожей и городом сиденье, и машина, сыто урча, увозит Женька в далекий город. Где его снова будут звать Женечкой, где отрастут, собственноручно срезанные тупыми бабкиными «ножнями», кудри, где есть лифт и кино, а цирк – это слоны, а не бык, гоняющийся за дядькой Гришей. Расскажет Женек мишке и про свои переживания, как бы незаметно от маминого глаза, провести в город те сокровища, что удалось найти ему в деревне: очень гладкий камушек и плоскую ракушку; пестрое яичко, точно от жар-птицы; палочку, похожую на самолет; деревянную сабельку, сделанную дедом, и колесико от чего-то. Этого «от чего-то, но очень нужного» у Женька накопилось очень много. А куда это спрятать, чтобы мама не выбросила… Но Женек не зря четыре года прожил на свете, он умный и сообразительный. Он расковырял шов в боку у мишки и сделал там норку. Он очень боялся, что у мишки пойдет кровь, но у него внутри оказалась какая-то нарезанная тонкой лапшой бумага. По мере того, как росла коллекция Женька, увеличивалась норка в боку у Мишука, а сам он становился все тяжелее. Так что за свое богатство мальчик был спокоен, лишь бы мама не выбросила самого Мишука, такого липкого и потертого. Еще много чего малыш нашептал бы своему другу в мягкое ушко, но Мишук, такой мягкий, теплый и родной тихонько заурчал тыптыжную колыбельную, убаюкивая малыша и посылая ему сон с ракетами, Луной и спасенной от пиратов взрослой пятилетней девочкой.
Пропустим остальные года, прожитые мишкой. Скажу только, что перенесся он через время прямо ко мне. Отмылся и оказался вкусного цвета корицы. Зашилась норка на боку, и нашелся внутри очень хорошо спрятанный гладкий — прегладкий камушек. И нос нашелся. Самый сопелкин. И бант настоящего франта. И глаза цвета янтарного меда, которые теперь удивительно и восхищенно смотрят на наш мир, и высматривают своего приятеля с необычным именем Женёк.

Смотрите больше топиков в разделе: Ремонт кукол СССР и ГДР (немок): чернота, глаза, перетяжка