DollCi Awards - 2021. Специальный показ. Фильм Sur la ville - Над городом

Дамы и господа! Madames et monseniors! Мы стоим перед старейшим действующим кинотеатром Парижа — «Cinéma du Panthéon». Сегодня у нас есть уникальная возможность оказаться на закрытом показе фильма «Sur la ville». В главных ролях — Одри Барроу и Хаул Дженкинс.
***
по мотивам одноименной картины
Марка Шагала и прогулок по Парижу.
Посвящяется Hayen el Hani


Жар тяжелым обручем сдавил голову Жозефины. Она лежала с полузакрытыми глазами, отбросив тщетные попытки уснуть. Из открытого окна долетали звуки вечернего Города: мягкий шорох автомобильных колес, скрип экипажей, стук каблуков, голоса людей, птиц и деревьев, перешептывающихся с ветром. Неожиданно в комнату попал звук, резко отличавшийся от всех остальных. Кто-то явственно кашлянул. Не забросил мяч, не уронил цветочный горшок, а именно кашлянул. Очень рядом с комнатой. Жозефина усилием воли заставила себя приоткрыть воспаленные веки и повернуть голову туда, откуда донесся звук – к окну. В ту же секунду перед ней предстало престранное зрелище – какой-то молодой человек стоял одной ногой снаружи, едва помещаясь на узком карнизе, которого даже коты-то опасались, а другой – на подоконнике, очевидно, намереваясь проникнуть внутрь. Казалось, что сменить столь неудобную позу ему мешало только отсутствие разрешения хозяйки. Через секунду их взгляды встретились:
— Можно войти?
Он говорил с чистейшим парижским акцентом, какой бывает только у тех, чьи бабушки и дедушки родились и выросли вблизи Булонского леса. Жозефина была удивлена чрезвычайно, однако, страха не было. Тем временем, незнакомец нагнулся и окончательно перебрался в комнату. Жозефина глядела на него во все глаза. Он был высок, с прямым носом и выразительными, хоть и не чересчур большими, глазами, к тому же был чрезвычайно худ, в узких черных брюках, сверкающе-белой рубашке, в, кажется, жилетке и длинном черном плаще.
— Вы не возражаете, если я немного передохну?
Жозе отрицательно махнула головой. Еще несколько секунд она рассматривала странного гостя, а потом произнесла:
— Вы вор?
— Нет, что вы, помилуйте! — в его голосе не было ни тени обиды. – Я просто не хочу встречаться с Полем Бержаком. Да и устал немного… не возражаете?
Незнакомец спустил ноги в комнату, устраиваясь на подоконнике поудобней, огляделся с любопытством, и завел разговор.
— Кажется, сегодня пятница? – спросил странный гость.
— Возможно.
Жозе простудилась с воскресенья так, что даже потеряла счет дням. Какая разница – пятница или понедельник, если ты не выходишь из дома?
— Забыл представиться – меня зовут Нино, — произнес незнакомец, словно напрочь позабыв, что он только что спрашивал о пятнице.
— Жозефина.
Жозе подмывало спросить, зачем он здесь, как оказался на карнизе, но отчего-то ей не хотелось показаться грубой. Впрочем, как это чаще всего происходит, Жозефина твердо решила ни о чем не спрашивать и в ту же секунду задала вопрос:
— Вам не страшно было стоять вот так на самом краю карниза? Я ведь живу на четверном этаже.
— Да что там! – беспечно ответил Нино. – Четвертый этаж это вовсе не так высоко. Вот с шестого вид куда лучше. А если это дом на Холме, тогда и вовсе другое дело.
Говорил много и складно, так что хотелось слушать, а он – задавал вопросы. Пока они разговаривали, незаметно рассыпались кольца жара. Комната смягчила свет, приспустила шторы. Слова, как петли, перелетали с одной спицы – на другую, все удлиняя полотно.
— Не хотите ли прогуляться? — вдруг спросил он.
— Увы, это совершенно невозможно, — ответила Жозефина. – Я едва могу встать с постели.
— Помилуйте, я вовсе не предлагаю вам пешую прогулку! – воскликнул Нино. – Просто немного полетаем над Городом.
Последнюю фразу он произнес так, как будто говорил о вещах самых обыкновенных, само собой разумеющихся. И в третий раз Жозе не почувствовала удивления, она только переспросила тихо:
— Полетать?
В ответ Нино слез с подоконника, подошел к кровати и протянул ей руку. Жозе с большой осторожностью коснулась его руки – вдруг растает? – и встала. Жозефину окутывало ощущение сюрреалистичности происходящего. Пол под босыми ногами казался слишком мягким, почти зыбким, а все предметы вокруг словно плавали по воздуху. Они подошли к окну.
— Не бойтесь, от вас совсем ничего не потребуется.
Нино вскочил на подоконник.
— Вы сейчас сами все увидите.
Он нагнулся, сделал шаг и оказался по ту сторону окна. Потом он сделал еще один шаг…и завис в воздухе. Слегка оттолкнувшись ногами от воздуха, как если бы это был трамплин, Нино легко поднялся на полметра, описал полукруг и вернулся на карниз.
— Вашу руку, мадмуазель.
— Но я же без пальто, — вдруг вспомнила Жозефина, оглядывая свою длинную ночную рубашку.
— Думаете, кому-то есть дело? – спросил Нино, улыбаясь. – Мне вот совершенно нет никакого дела. А ежели вы боитесь простудиться – мой плащ к вашим услугам. Ну же! – и он еще решительней протянул ей руку.
Он взял ее за талию левой рукой, накрыл широкими полами своего плаща, легко оттолкнулся, и в ту же секунду Жозе почувствовала, что теряет опору.Она зажмурилась, а когда через мгновение открыла глаза, увидела, что под ногами у нее нет ничего… ничего кроме воздуха.
Ей показалось странным, что все происходящее не кажется ей странным. И, тем не менее, они летели над Городом. Он плыл вместе с ними, дышал неровно, переулками – смеялся, бульварами – вздыхал, парками – затаивал дыханье. Он разрастался, не помещаясь в объятия. Совершенно непримечательный, он, как опытный любовник завлекал в свои сети с одного взгляда. Такой одинаково-разный, такой серо-пестрый, он обещал невиданное блаженство. Он дышал неровно, переулками – карамелью, бульварами – духами, парками – чуть влажной листвой. Плыл, как языческий корабль, не везя сокровища – сам клад. Плыл над рекой, покачивая на волнах как мать на руках – ребенка, как возлюбленный – возлюбленную, как ветер – молодую ветку, – тех, кто в него влюблен. Необъятный, поместиться только в сердце!, он дышал неровно, переулками – шепотом, бульварами – разноголосьем, парками – тишиной. Так и плыли они, совершенно незнакомые, он – чуть пугающий, она – уже чуть влюбленная. Плыли к Холму.
— Взгляните вот на ту крышу, — вдруг произнес он, указывая рукой на запад. – Что скажите?
Жозефина молча посмотрела туда, куда он указывал, но Нино и не нуждался в ответе.
— А это, поверьте мне, – самое прекрасное место на свете.
Он описал дугу, мягко приземлился на крышу, а потом так же мягко опустил Жозефину.
— Вы не устали?
Жозефина отрицательно покачала головой. У нее не было слов, чтобы выразить то, что происходило у нее на душе.
Нино отдал Жозефине свой плащ. Сели. Под ногами у них простирался Город, нежно обнимавший подножье Холма. А впереди – только сереющее небо, разукрашенное полупрозрачными облаками. Говорить не хотелось.
— Спойте мне что-нибудь, Жозефина.
Жозефина любила музыку, любила петь. Прежде ее никто не просил об этом. Она подарила улыбку – Нино, Городу – взгляд.

Si tu n’etais pas la
Comment pourrai-je vivre?

Ее тихая простая песня плыла над Городом, как четверть часа назад – они сами. И было в ней необыкновенное спокойствие и умиротворение. Жозе пела, обращаясь толи к Нино, толи к бульвару, толи к тому черноглазому парню, чей образ волновал ее сердце…. Ах, красивые мужчины забывчивы, как дети! Жозе чувствовала себя просто и свободно, как если бы к ней пришли в гости лучшие друзья и она – хозяйка. Она не думала ни о чем, кроме песни, которая пелась тихо и просто, в которой жизнь была светла и текла плавно, как этот незатейливый мотив – над бульваром, улетая за реку туда, где уже просыпались ночные стражи – фонари, туда, где серебрилась река, ласково отпуская день. Город гас. Гас, чтобы зажечься вновь. Чтобы впустить ночь и ее верную ветреную спутницу – Иллюзию. Они будут гулять по Городу до самого утра, когда ускользнут неожиданно, куда – неизвестно.
Нино прислонился к каминной трубе, откинул голову и, слегка сощурившись, смотрел на Город. Он невнимательно слушал Жозе – ее песня была частью этого Города, меняющего свой наряд.Город, песня и Жозефина представляли собой одно целое, что-то ускользающе-красивое, к чему не хотелось прикоснуться, но хотелось едва прислушаться.
Нино слышал поющую чашу в пустыне и тростниковую флейту в степи. Он слышал, как поют горы и реки, вечерние деревушки и ночные города… но он всегда был здесь. Каждый вечер. На этой самой крыше.
Вот так бы и сидеть на этой самой крыше, провожая закат! Любоваться на бисквитный Город. Вдыхать чуть терпкий ветер и слушать песню, вплетающуюся в стук собственного сердца…. Но Город уплывает, зовет за собой. Его сердце бьется в такт с твоим дыханием, приглашая переулком – проскользнуть, бульваром – пройтись, парком – потанцевать.
— Продолжим? – спросил Нино, когда последний луч исчез в сумерках ночи. – Я хочу показать тебе удивительное место. Ты, несомненно, бывала там и не раз, но, держу пари, ни разу не видела его таким!
Жозе потом никак не могла вспомнить, в какой момент они перешли «на ты», но отчего-то ей было это приятно. Определенно, глупо говорить «на вы» с человеком, с которым весь вечер летал над Городом…
Ее – талия, его – рука, их – Город.
О, Париж!
Слишком яркий, чтобы быть осязаемым, словно обернутый в золотистую фольгу, манит к себе, как лампа – мотылька. Здесь нельзя ничему верить, тем более – собственным глазам. Не нужно предаваться размышлениям – живи! Пока играет музыка, пока огонь в глазах, пока горяча ладонь. Иди, ступая по следам Праздника. Париж – Иллюзия, ибо всякий Праздник – Иллюзия, а Париж – Праздник. Париж замыкает в кольцо прямые Елисейские поля, с них все начинается, ими все заканчивается. Здесь ночь светлее дня, женщины прекраснее Венеры, а мужчины находчивее д’Артаньяна. Здесь даже не нужно обманывать – все итак sur. Отчего не поверить в Иллюзию, отчего не раствориться в Празднике, не завернуться вместо плаща в золотистую фольгу? Ничего лишнего – бисквит и фольга, а у бисквита – тонкая хрустящая корочка. Стоит ударить по ней серебряной ложечкой, как она раскалывается, выпуская горячий пар. Фольга – золотая, ложечка – серебряная.
Ее – восторг, его плащ, их – Праздник.
Они плыли к Елисейским полям, оставляя песню – у подножья Сакре-Кер. Туда, где свет ярок, но ярче – огонь в глазах! Туда, где – ночь, где фольга и еще – духи. Брось прощальный взгляд на Собор. Видишь – эту пару глаз, что смотрит с тоской с высоты башни? Еще мгновение и забудется печальный Квазимодо. Лети туда, где огни, где на смену Собору пришли – слова. С рассветом д’Артаньян пойдет на фабрику, а прекрасная Констанция – как и много лет назад, будет мыть посуду, и даже вечный трубадур отложит перо… до прихода ночи.
Ее – любовь, его – слова, их – Иллюзия.
***
Так они стали летать. Каждый вечер он проявлялся одной ногой – на карнизе, другой – на подоконнике. Жилетка все-таки была. Они летели к Холму, провожали закат на крыше, болтали о том – о сем, а потом летели на Елисейские поля, в сад Тюильри или к Марсовому полю, а один раз были – в кино. Не целовались.
Потом он стал – пропадать.
Однажды он пришел в четверг, после – воскресенья. Жозе была рада, но все-таки, была женщиной, а потому – спросила:
— Что ты делал вчера?
— Гулял по крышам.
Сердце у Жозефины упало. Она едва нашла в себе силы сказать:
— Да? И что же?
— Было скучно без тебя.
Что же это могло значить? Если ему было скучно без нее, то отчего он не позвал ее с собой? Если не хотел звать, тогда зачем говорить, что ему было скучно? Сказал просто так? Но к чему, если ему на самом деле не было скучно? Все эти вопросы никак не давали покоя Жозефине, один сменяя другой, они заполняли собой все пространство так, что не было места для ответов, да и откуда им было взяться?
В тот вечер летали – над Сеной.
Добрая, чуть с желта, она текла, мирно огибая зеленые берега, вселяя доверие. Сколько она видела встреч и расставаний! Сколько судеб она сплетала и расплетала! Она несла в себе ноты и песни, слезы и слова любви, всё – в ней…
Вечера становились короче, тепло – слабее. А Жозе все так же – ждала вечеров на крыше. Она полюбила вечера с Нино, но не самого Нино. Ее сердце по-прежнему волновал черноглазый красавец, и часто, сидя на крыше, она представляла себя – его женой.
Нино не появлялся вот уже вторую неделю. Каждый сильный порыв ветра заставлял Жозе вздрагивать и с замиранием сердца смотреть в окно.Но за окном все время открывался город с его шумной улицей и ветром. А Нино все не было. Жозефина сама удивлялась – отчего этот почти что незнакомец заставлял ее сердце так биться. Она почти не чувствовала боли. Только пустоту, словно чья-то рука, пока она спала, вынула у нее сердце. Жозе словно лишилась чего-то незыблемо-привычного, дающего тепло. Она уверяла себя, что нужно перестать ждать и тогда он непременно вернется, но это-то, увы, и было самое сложное. Дети быстро привязываются, но также легко забывают. Они чувствуют людей и понимают – стоит ждать или нет. Когда человек перестает «чувствовать» других и начинает ждать понапрасну, это означает, что он стал взрослым. Увы, Жозефина выросла до того, как встретила Нино.
А потом он пришел. Жозе сидела спиной к окну у стола и писала письмо к сестре. Она почувствовала прохладный ветер на затылке. Оборачиваться не хотелось. Войдет?
Нино сел на подоконник:
— Сегодня закат будет особенно хорош – грядут холода.
Завтра утром будет иней на траве.
Жозе обернулась. Лицо Нино показалось ей уставшим, плащ – старым. Ей неудержимо захотелось обнять его, никуда не лететь, остаться здесь, в этой самой комнате.Напоить его чаем, согреть, рассказать простую историю. Петь его любимые песни, сидя у него в ногах, читать вслух – роман. Сорвать золотую фольгу, ударить серебряной ложечкой по хрустящей бисквитной корочке!
Промолчала, не сказала, встала молча…
Верхушки платанов сгорали в последних лучах заката.
Молчали. Нино обхватил колени руками, слегка прищурившись, посмотрел на Жозефину.
— Ты вернулся? – не выдержав, спросила она.
Нино грустно покачал головой:
— Нет. Я пришел попрощаться.
Боль тупой иголкой вошла под кожу, и горячие кольца жара обхватили голову Жозефины.
— Спой мне что-нибудь.
Ее тихая песня плыла над Городом, нежной сахарной пудрой опускаясь на хрустящую бисквитную корочку. Ее песня плыла над Собором, над рекой, над бульварами и парками, над домом, где жил – он. Пусть он услышит ее, распахнет окно и, вдохнув свежий воздух, наполненный вечером, вспомнит о ней. Вспомнит их первую встречу и ее улыбку, свою радость, которую разделил он – с Городом. Пусть его черные глаза заглянут в ее – карие.
Ее – песня, его – профиль, их – Город.

Поговаривают, Нино разбился где-то в горах Македонии, а может, разбогател, а может, женился…
А Жозефина? Жозефина живет… только больше не летает.

Смотрите больше топиков в разделе: Фестиваль DollCi: кукольный конкурс красоты и светская жизнь