Белое безмолвие. ( Айзек, юноша Come4arts Doomsday)

«Белое безмолвие»

Айзек слышал тишину. Настоящую тишину, густую и тяжелую, как валенки, пропитанные льдом. Она длилась уже сто двадцать дней — ровно половину года. Полгода белого безмолвия, когда солнце было лишь бледным пятном за пеленой вечной пурги, а мир сжимался до размеров бункера под развалинами старой обсерватории.

Он провел пальцем по стеклу иллюминатора, процарапывая тонкую линию на инее. Снаружи, в свете тусклой аварийной лампы, метель кружила свои бесконечные танцы, засыпая последние следы цивилизации — остовы машин, скрюченные балки, статую какого-то забытого героя с протянутой, но ничего не держащей рукой.

Его мир состоял из звуков: шипение примуса, тиканье радиоприемника, ловящего только вой статики, собственное дыхание. И хруст. Хруст сухарей, которые он делил на семь равных порций на неделю. Последняя банка тушенки была съедена десять дней назад. Радиомолчание длилось сорок. Батареи доживали последние часы.

Айзек надел меховую парку, обмотался шарфом, оставив лишь узкую щель для глаз. Он не собирался никуда идти. Идти было некуда. Но ритуал выхода — проверка воздушного шлюза, ощущение ледяного металла — был последней нитью, связывающей его с понятием «день». Он толкнул тяжелую дверь.

Холод ударил, как молоток, вышибая воздух из легких. Но не это заставило его застыть. Тишина была нарушена.

Сквозь завывание ветра доносился звук. Ровный, низкий, механический. Гул. Не ветра. Не треска ломающегося льда. Это был гул работы. Электричества. Машины.

Айзек замер, вжимаясь в тень дверного косяка. Его сердце, привыкшее к редкому, экономному стуку, забилось дико и болезненно. Кто? Откуда? За сто двадцать дней он не видел ни души. Считал себя последним.

Гул нарастал. Из белой пелены, прямо к подножию холма, где стояла обсерватория, выполз силуэт. Сани. Большие, на гусеничном ходу, с красным проблесковым маячком на крыше. Они остановились в ста метрах. Затихли.

Айзек не дышал. Его разум метался между дикой надеждой и животным страхом. Через минуту боковая дверь саней откинулась, и наружу вышел человек в ярко-оранжевом утепленном костюме. Он что-то крикнул в сторону обсерватории, но ветер унес слова. Затем поднял руку. Не с оружием. С коробкой. Он поставил ее на снег, махнул рукой — странный, неуверенный жест — и вернулся в сани. Гул возобновился, сани развернулись и растворились в белой мгле, будто и не было.

Еще полчаса Айзек стоял, не двигаясь, цепенея от холода и неверия. Потом, движимый инстинктом сильнее страха, он спустился по заснеженному склону. Коробка была металлическая, с зеленой полосой. На крышке знакомый, полустершийся логотип: «Био-Архив „Новый Ковчег“». Он щелкнул замки. Внутри, упакованные в стружку, лежали пробирки с этикетками. Семена. Пшеница, устойчивая к холоду. Картофель. Томаты. И маленькая флешка.

Вернувшись в бункер, согрев закоченевшие пальцы, он вставил флешку в древний ноутбук. На экране возникло текстовое сообщение:

«Станция „Надежда“. Мы фиксируем твой маяк. Выживай. Весна наступит через 63 дня. Мы вернемся. Ты не один».*

Айзек откинулся на спинку стула. Он снова прислушался. Тишина была прежней. Та же метель выла снаружи, тот же холод пытался пробраться сквозь стены. Но внутри нее теперь жил новый звук. Тихий, едва уловимый, как биение крошечного сердца под слоем льда. Звук неодинокости. Звук отсчета.

Он посмотрел на календарь, где шестьдесят три дня были зачеркнуты до этого момента. Взял карандаш и обвел следующий, шестьдесят второй. Потом подошел к иллюминатору, растер стекло ладонью и уставился в белое безмолвие, которое уже не казалось таким всепоглощающим. В нем теперь была примета. Обещание. Шелест семян в металлической коробке, нарушивший вечную тишину его мира.

Смотрите больше топиков в разделе: Экшн-фигурки Come4arts (1:6): Blind Box, уличная мода, обзоры